— А еще потому, что дьявол за это уцепился и сидит вот тут, внутри. Давит, гложет.
Редактор «Комарки» снял очки, задумчиво уложил их в серебряный очешник.
— Я бы на вашем месте знаете что сделал? Я бы пошел к падре и излил ему душу. Исповедь…
— Я исповедовался, не помогает. Я давно думал об этом, но падре Авел не может, не в силах.
— Как бы там ни было, исповедь большое облегчение, и никакого скандала, и…
Человек, сидевший напротив, спрятал восковые руки в тулью шляпы.
— Бог не лукавит и лукавых не любит. Может быть, скандал как раз и угоден ему. — И добавил, почти тем же тоном: — Договоримся так: следующий номер «Комарки», первая страница, буквы жирные, как в объявлениях. Сколько с меня за это?
Журналист не сдавался:
— А если все уладить по-родственному? Вернуть убыток брату, например. А потом одно слово падре Авелу, и он уладит это с небом. И дело с плеч.
Навстречу чужому напору с губ Алваро Силвестре снова сорвался вопрос, с которого он начал:
— Сколько, короче говоря?
Слова его звучали четко, недвусмысленно. Медейрос почувствовал их вес, он должен был признать, что плюет против ветра, и все же произнес неизвестно зачем:
— А ваша жена, что она думает об этом?
Тот выпрямился на стуле. Неподвижное лицо оживилось сложной игрой подергиваний, гримас, взглядов украдкой. Казалось, он испугался. Но в конце концов Медейрос увидел, что он с облегчением откинулся на спинку, как бы отогнав тень неприятной мысли.
— Бог не допустит, чтобы она узнала.
— Газета выйдет, и она узнает.
Он пожал плечами и в первый раз улыбнулся:
— Тогда уж все равно, сами понимаете. Как говорят, после драки кулаками…
Что-то беспокоило его все же.
— Только не узнала бы сейчас, помешает исповеди, этого бы не надо. — И тут же постучал суставами пальцев по редакторскому столу. — Чтобы дьявол не слышал. Не слышал и не видел.
Прежде чем ливень обрушился на мостовые Коргоса, в городок влетела во весь опор коляска на рессорах, взмыленная темно-рыжая кобыла ходила боками в оглоблях, кучер, высокий рыжий парень, осадил лошадь у дверей кафе «Атлантико» и спрыгнул с козел — выслушать распоряжения хозяйки, немолодой бледной сеньоры, укутанной в шерстяную шаль и с дорожным пледом на ногах.
— Спроси в кафе, может быть, там его видели.
Рыжий тут же вернулся с точными сведениями.
— Четверть часа, как он был тут, а отсюда пошел в газету.
— В газету?
— Да, сеньора.
— Поехали в газету, — коротко приказала она хрипловатым голосом.
Дав круг по площади, коляска остановилась у двери «Комарки». Сеньора сбросила плед, кучер помог ей сойти.
— Поезжай, напои лошадь. Только не застрянь смотри.
Пока рыжий снова взбирался на козлы, она уже толкнула дверь, стремительно вошла в приемную, спросила мальчишку-посыльного, не видел ли он маленького толстяка в тулупе, и, как только он показал ей дверь, вошла в кабинет.
Медейрос, удивленный, привстал. Алваро Силвестре с трудом повернул массивную шею, но, увидев, кто это, с неожиданной энергией ринулся к столу журналиста, схватил бумагу с исповедью, скомкал ее как мог быстро и сунул в карман тулупа. Столько резких движений, одно за другим, сбили его с толку, шляпа упала на пол, он заколебался, то ли поднять ее, то ли сказать что-то, ноги завернулись одна за другую, и он беспомощно свалился обратно на стул. Женщина улыбнулась:
— Я помешала вам, как вижу. Ты не представишь меня, Алваро?
Но муж оцепенел в молчании, и она представилась сама:
— Мария дос Празерес Пессоа де Алва Саншо… Силвестре.
Она иронически подчеркнула фамилию супруга. Медейрос промямлил:
— Оч… Очень приятно, — и указал на стул.
— Вы и есть редактор «Комарки»?
Она разглядывала бедную обстановку кабинета. Улыбка еще не сошла с ее губ. Темное бархатное платье кончалось у шеи легкой пеной белого кружевного воротника, пышные рукава доходили до запястий, мягко прилегая к руке в том месте, где выглядывала нервная кисть. Что-то старинное было в этом наряде, старинное и прелестное в контрасте темного платья и бледного лица, и ей шло, делало ее стройнее. Резко очерченные скулы, черные волосы, перевитые в густые пряди и уложенные на затылке в пучок, высокомерный рот, глаза большие, живые, почти страстные, шаль на плечах; шерстяная светлая шаль пепельно-жемчужного оттенка придавала ее облику неожиданную теплоту. Вообще же пока все в этой великолепной женщине замораживало журналиста — ироническая складочка рта, живость взгляда, насмешливый тон глухого голоса, — что именно, он и сам не мог бы определить, он приглядывался к ней, не спеша оценить: женщина с полным карманом, да, сеньор, и крепкий орешек вдобавок.
И, немного успокоившись, проговорил:
— Жоан Медейрос, к услугам вашего превосходительства.
Между тем Мария дос Празерес, сев на стул, показала на грязные сапоги мужа:
— Что с твоими ногами, бог мой!
Он попытался спрятать ноги под стул. Она все ужасалась:
— Даже галстука не надел!
По-детски испуганно он поднес было руку к манишке, но так и застыл, с приподнятой рукой, точно ожидая удара.
