— Вообразите, сеньор, человек шел из Монтоуро пешком по такой погоде. Можно подумать, в доме нет коляски, лошадей, кучера. Ребенок в полсотни лет. Не знаю, что он тут наговорил. Неважно. Он… не вполне, это всем известно, у него бывают странные идеи, не надо принимать их всерьез. То, что он говорит, не бог весть какая мудрость, вы меня понимаете?
Алваро Силвестре наклонился, подняв шляпу, упавшую с колен при появлении жены, простонал униженно:
— Довольно, Мария.
— Доктор советовал ему оставить дела: торговлю и земли, — продолжала она невозмутимо. — Отдых, развлечения. Ну, вот сегодня отдых и развлечения — две лиги грязи сквозь кустарник, прямо в пасть буре.
Там, на улице, ливень наконец разразился. Зазвенели стекла. Журналист ухватился за предлог переменить разговор.
— Как хлещет. Насмерть.
Альваро Силвестре охотно согласился:
— Славный ливень, да, сеньор.
Но она предпочла прежнюю тему:
— Славный ливень мог застать тебя на дороге. Ты сообразил это?
Совсем пав духом, он прикрыл глаза: молчи, Мария, молчи. Медейрос поднялся и отошел к окну — смотреть, как бежит вода по стеклу, лишь бы не видеть этих двоих.
Как только стихло, они уехали. На дворе была уже ночь. Рыжий давно зажег фонарь коляски, и отблеск огня играл на спине лошади, блестящей от пота и дождя. Желтоватый свет озарял время от времени профиль кучера: массивный подбородок, прямой нос, лоб не слишком высокий, но крепкий. В ночной темноте профиль вспыхивал, словно барельеф с золотой монеты. Парень сидел напряженно, всматриваясь в опасную дорогу, еле освещаемую фонарем, и напряжение это придавало что-то резкое, скульптурное сухожилиям его шеи, которую бумазейная куртка оставляла открытой.
Мария дос Празерес пристально смотрела на кучера и не могла удержаться от сравнения с флегматичным молчаливым мужем, сидевшим рядом. Коляска тряслась по камням, вздрагивала, попадая в яму, вздымала гребни грязной воды. Казалось, она вот-вот рухнет. При каждом толчке Алваро Силвестре наваливался боком на жену, и она ощущала на миг нежеланную тяжесть его тела; она старалась уклониться от этих прикосновений, отодвинувшись в дальний угол коляски, и глядела на человека с золотой монеты там, на козлах, под дождем.
Ручеек пробился сначала тоненько, издалека, из самого детства, потом, с течением времени, на долгой дороге замутился обломками с берегов, зашумел потоком и теперь бурлил, непроглядный, безнадежный.
В дом Алва пришла нищета: деньги, земли, мебель унесло водоворотом, люстры вырвали из потолочных розеток (пришлось проводить вечера при свете скромных лампочек), сундуки, пахнущие стариной и полные превосходного льняного белья, портьеры, изящные кресла, обитые узорной тканью, резные шкафы, буфеты с тончайшим хрусталем, точеные деревянные кровати — все обратилось в ничто, во прах; исчезли со стен картины, серебро из шкафов, хозяйка дома сняла с груди драгоценные уборы, перстни с пальцев, потихоньку продавались охотничьи ружья, борзые собаки, лошади, старинные экипажи, реликвии туманных времен, как тот старинный кинжал, осыпанный бриллиантами. И когда ей исполнилось восемнадцать лет, отец — фидалго, который носил имя Пессоа де Алва Саншо, потомка королевского лошадника, участника сражения при Элвас, и был двоюродным братом епископа-миссионера из Кошима, сладил брак дочери с одним из семьи Силвестре из Монтоуро, землевладельцев и коммерсантов: «Мы вам кровь, вы нам деньги» (откровенность человека в безвыходном положении). Так тому и быть, рассудил отец Алваро Силвестре, на свете столько всего можно купить, отчего не купить благородства.
Коляска ухнула в ухабу и остановилась.
— Нно, Мойра, нно, милая, — понукал рыжий, натягивая вожжи.
Тщетно. Алваро Силвестре пытался было подняться из глубины сиденья и снова грузно упал на место, не проронив ни слова. Голосом, прохваченным сыростью, она спросила через силу:
— Что там, Жасинто?
Парень спрыгнул с козел, говоря:
— Ось треснула вроде бы. — Нырнул под коляску. — Какое там треснула! Вот это сталь.
Он вылез и, подставив плечо под задок экипажа, помог лошади выбраться. Одолели наконец этот глинистый подъем.
