— Осторожно, Жасинто. Даже если тебе прикажут содрать с нее шкуру живьем, не делай этого.
Парень на козлах давился от смеха: понятно, она нарочно, чтобы слышал этот подлец. Подлец между тем не слышал, пеший переход от Монтоуро до города, унижение, которое она заставила его пережить в кабинете Медейроса, доконали его: «Бесись одна, я тебе не помощник, я кончен». Скверно, что коляска так долго плетется по грязи. Ямы, остановки, конца нет. Он закрыл глаза, пусть рычит за милую душу. Отвечать, зачем? Дремота заботливо уводила его мысли в самый укромный уголок головы, где ничто не могло их потревожить. Он засыпал. «Можешь кусать меня сколько угодно, на здоровье». Ему было довольно смежить веки, зажмуриться крепко, еще крепче, до того, что глаза слиплись совсем и он переставал слышать. Медленно погружался в свою усталость. Дремал. И в то самое время как Алваро Силвестре таким вот образом ускользал в сон, в ней разгорался пожар. «Значит, ему все равно, посмотрите на него, он, видите ли, выше, выше усталости, которую я испытываю из-за него, выше этой грязи, которая заставляет меня надрываться в такую погоду. Его превосходительство изволит дремать, какое дремать, его превосходительство дрыхнет, и ему плевать на то, что я говорю, на то, что ранена лошадь, на глупость этой поездки, которой не видно конца, плевать ему на весь свет. Я бегу за ним, как за собственным сыном, а Силвестре, отпрыск знаменитых Силвестре из Монтоуро, не желает даже знать этого. Я тащу его домой на собственной спине, как узел какой-нибудь, а Силвестре, Силвестре, который только что каялся, уверяя, что жизнь ему не мила из-за того, что он вор или бог знает что еще, храпит уже целую вечность, и целая вечность, как я слушаю этот храп. Я хожу на цыпочках вокруг него, я берегу его нервы; да развались коляска на этих ухабах, Силвестре и ухом не поведет. Силвестре покупает лошадей ни рыба ни мясо, откапывает кучеров под стать лошадям и храпит при этом в свое удовольствие, но довольно, о боже, довольно».
Она внезапно вскочила, сбросив шаль и плед, вскочила, словно язык пламени выплеснул из костра. Вырвала кнут из рук рыжего и — раз, два, дюжину раз — ударила по хребту кобылы. И еще, и еще, — «ради бога, сеньора, ради бога, сеньора», — и кнут опускался из тьмы яростным свистом и в свете фонаря становился ударом, видимой болью. Лошадь припадала мордой к земле, но еще тянула, хромая. Алваро Силвестре очнулся и протер глаза, чтобы лучше видеть, — возможно ли, неужели это она, посредине коляски, в слезах, с распушенными волосами, вся в тусклом золотом свете, хороша, до ужаса хороша.
— Довольно, довольно, довольно, довольно…
Приехали поздно. Она успокоилась понемногу, вновь обретя сдержанность, корректность и покой. Покой, которым разрешается гнев: усталость, равнодушие. За столом даже спросила, почти не сердясь, какого черта делал ее муженек в Коргосе, в кабинете Медейроса, на что он, с набитым ртом, пробормотал что-то невнятное, и, так как в дверь уже стучались, разговор на этом оборвался.
— Открой, Мариана.
Ужинали в той самой зале, с очагом, обширной, но тесно заставленной высокой и широкой ореховой мебелью, груботканые шерстяные ковры прикрывали пол; тепло от толстых крепких поленьев смягчило ей горло.
— Пошевеливайся, милая моя.
Служанка открыла дверь на боковую каменную лестницу, ведущую во двор, и вошли дона Виоланте и падре Авел. Рядом друг с другом они были как яйцо и вертел. Всегда, когда она видела их вместе, — ее, плотную и маленькую, и его, долговязого, — дона Мария дос Празерес не могла не улыбнуться двусмысленно: в самом деле… никто не сказал бы, что они брат и сестра. Святоши из Монтоуро голову давали на отсечение, что нет, и хотя ему они готовы были простить многое, но по отношению к доне Виоланте держались неизменной и многолетней ненависти. Правда, и ненависть успела порядком постареть за прошедшее время. Они называли дону Виоланте «родная сестра святого отца», ироническое определение, подчеркивая родство, оставляло воображению какие угодно скабрезности. Был момент, когда положение падре стало совсем щекотливым, это когда вдове владельца скотобойни Тейшейры, очень богатой и очень набожной женщине, пришло в голову навести порядок в местном обществе, предоставив дело на рассмотрение епископу-графу, чтобы просить его положить конец скандальному сожительству: ибо если святые отцы нашей республики, и без того не блещущие достоинствами, будут выкидывать такие номера, то в состоянии ли они сделать что-нибудь достойное во имя святой доктрины?
