— Образ в натуральную величину. С плеч девы ниспадает широкое покрывало, все будет золотое и белое. Младенец на руке наполовину прикрыт складками плаща. Лицо девы — оно почти готово — диво. Падре Авел сам увидит.
— Непременно пойду взглянуть, дона Празерес, и, с вашего разрешения, я могу дать совет, потому что, знаете ли, есть каноны, их следует блюсти. Каноны — это как бы вам сказать…
Алваро протянул руку к бутылке и налил еще рюмку. Жена заметила, и, пока падре рассказывал об истинной мере вещей в искусстве, о схватках святой церкви с художниками из-за преувеличенных крыльев ангелов, например, о шуме, который из-за всего этого поднимался, до того что приходилось созывать собор, она следила за жестами мужа, который, подняв рюмку, подносил ее ко рту с расстановкой, не торопясь и грубым движением резко опрокидывал в глотку (пьет все больше, проводит время, завалясь на кровать, на диван, на кресло с выпивкой под рукой); она смотрела, и ей было жаль его, что случалось с ней редко, ибо дни ее протекали в доме Силвестре гордой рекой, большей частью равнодушной, иногда выходящей из берегов. Сколько раз она видела, как он пытался расшатать плечом стенку, которую она возводила меж ними, словно стараясь выбить наугад какую-то запретную для него дверь, которая неизвестно где находится и неизвестно куда ведет, и падал у невидимого порога, и там оставался всю ночь, окоченевший и жалкий; за этим порогом никого не было, или никто не слышал, или слышал, но не хотел отозваться, тем более открыть. И, заставив его вкусить сполна ночной пустоты, на заре на него спускали собак, словно держали их наготове. «Я ни разу не протянула ему руки, не попыталась понять — в конце концов он ведь тоже хотел мира; и этого мало, я отвечала, спуская собак (гнев, злость, обиды), что еще могло быть у меня для него?»
— Но кабинет министров был против, доктор Нето очень просил председателя палаты, а председатель палаты хлопотал в Лиссабоне, чтобы пристроить доктора Нето хотя бы на должность муниципального врача, которую собираются открыть здесь, в Монтоуро. Да, нашему другу пришлось повертеться, но получить государственное место, когда тебе за тридцать пять, все равно что увидеть Брагу в трубу…[7]
— Просил, хлопотал, — ворчала дона Виоланте, — если бы молитвы собак доходили до неба, шел бы дождь из костей.
— Ну, ну, Виоланте, как сказал святой Иоанн, не суди по видимости. Конечно, доктор Нето редко бывает в церкви, пренебрегает исповедью, да вряд ли он умеет осенить себя крестом, но я все же не теряю надежды, потому что, несмотря ни на что, в этой душе обитает истинная доброта.
— Не о том речь. Я тебе тысячу раз говорила. Единственно, что меня беспокоит, это его роман. Сколько лет он морочит голову бедной сеньоре, неужели не было времени задуматься об алтаре?
— А я тебе всегда говорил, дело это щекотливое.
— Ты должен с ним поговорить. Ты не можешь сидеть сложа руки, глядя на это. Поздняя невеста — ни орешек, ни шелуха.
— Успокойся, Виоланте.
Он давно решил не вмешиваться в странный роман доктора Нето и доны Клаудии: конечно, доктор Нето хороший человек, во не овечка, особенно если вывести его из себя.
— Ты считаешь, мой долг поговорить с ним, а вот святой Антоний в таких случаях не рекомендует даже увещевание. Если чья-то душа нуждается в наставлении и просит меня об этом, я могу дать совет, если одна из моих овец заблудилась, я могу помочь чем могу. А он разве просил моего совета? И разве он из моего стада? Или, может быть, этот роман обида богу или морали? Нет, так при чем здесь я? Я священник, а не сваха.
Но он тут же и успокоился и, постучав кончиками пальцев в плечо доны Виоланте, улыбнулся:
— Уверяю тебя, лучше оставить их в покое, браки совершаются на небесах и не нашим умом, а божьим судом, если ты позволишь мне воспользоваться одной из твоих поговорок.
