В самый разгар вечера появилась дона Клаудия, бледная и пугливая. Раз в день она приходила в школу, давала урок, а потом запиралась у себя дома. Любовно вырезала продолжения бесконечных романов из газеты «Секуло», затем переплетала их в овечью кожу, а по переплету собственноручно выжигала пейзажи, копируя с картинок из старых календарей, или цветы — с рисунков для вышивок, с натуры — никогда. Дона Клаудия боялась природы: дождя, солнца, моря, ветра, она знать не хотела цветов, которые вырастают из грязи, и сама человеческая жизнь, отношения людей между собой, маленькие двусмысленности совместного существования, разговоры, хотя бы чуть-чуть теплые, пугали ее. Роман с доктором Нето тянулся годы, и дело тут было не только в нем. Глубокий инстинкт, который она не сумела бы обозначить словом, говорил доне Клаудии, что во всем, что существует вокруг, кроется грубость, и самое лучшее не дать ей выйти наружу. Заглядывая иногда внутрь себя, она и там, на дне души, различала ту же самую грубость, старательно заглушаемую чистенькими романами с продолжением или чем-нибудь еще. И старалась добить ее. С удвоенным пылом она вырезала «Изгнание любви», сжимая и разжимая резиновые меха, выжигала на кожаном переплете кроткую реку с плакучими ивами, пастушкою, утками — внушение мира и тишины — или скалу, смягченную мхом, пещеры, как своды храма, какого-нибудь одинокого аиста, — вещи мягкие, излучающие покой. Она откладывала свадьбу, и доктор Нето не возражал. Он тоже был робок на свой лад, хотя любил все, что живет и дышит и рождается каждый день. Он увяз по уши в жизни местечка, знал доподлинно, во что обходится початок кукурузы, понимал здешних людей и здешнюю землю, умел представить в воображении тайны произрастания каждого подсолнечника и каждой розы, потому что сам разводил их для своих пчел (ульи и пчелиные рои наполняли его сад), следил внимательно за трудом и сном мудрых насекомых, пожирателей пыльцы (как он говорил); он уподоблял сладкое выделение сот тому прекрасному и лакомому, что жизнь, природа, бог — или что вам угодно — могут вырвать у времени, — философия, любовно взращенная в собственном садике, исходящая из живых реальностей, растительных или животных, ибо доктор Нето любил реальность и только от нее восходил к абстракциям, к крестьянской символике, согласно которой мед, например, являет собой почти что полное совершенство. Идти от конкретного к абстрактному было его девизом, основывать эволюцию идеи на вещах ощутимых, таких, как семена, цветы, пчелы, улья, мед, таким вот образом он и подходил к своему любовному платонизму; он не признавал, что им руководит робость, он приводил резоны из области абсолютно материальной, научной: «Я — потомок сифилитика; дона Клаудия — конституция лимфатичная, хрупкая; допустим, мы с нею поженимся, и в результате каких детей мы произведем на свет?» Отсюда он переходил к дефинициям моральным: «Не нахожу справедливым вызывать к жизни больное существо, уродливое или безумное; а вообще, дозволено ли это законом кому-нибудь, будь он даже король, имея в виду ответственность перед потомством, все это имеет отношение и к нашему браку, если бы мы решились», и так далее и так далее; так он доходил до мысли, что не имеет права настаивать на чем бы то ни было перед доной Клаудией. В этом они сходились, и тот и другая. Противоположными дорогами они пришли к молчаливому соглашению, что их чистой любви пока им достаточно, но когда-нибудь… «В один прекрасный день, когда наука сможет гарантировать мне здоровое потомство», — говорил доктор Нето. «В один прекрасный день, когда я осмелюсь взглянуть в глаза грубости жизни, — думала дона Клаудия, — в тот самый день мы, может быть, и поженимся».
Доктор Нето пришел позже всех. Срочный вызов. Его позвали в Сан-Каэтано, он пробыл там целый день и только теперь вернулся. Второй приступ грудной жабы отправил на тот свет Кампоса, кузнеца. Доктор упал на стул, и под его большим грузным телом стул тяжко закряхтел.
— С ним все, падре Авел, ни я, ни священник из Сан-Каэтано ничем не смогли ему помочь.
— Не совсем так, если он был католик, он, должно быть, всегда находил утешение у святой матери церкви. Христос…
Так начиналось Евангелие от святого Авела, и доктор перебил его:
— Человек для человека пока что может сделать немного. Все мы лишь у истоков всего. — Мгновение он смотрел на пламя очага. — И кроме того, как подумаешь, жизнь и смерть, что это такое?
Неожиданный вопрос краем задел Алваро Силвестре, пробежал из жилки в жилку, из нерва в нерв, отозвался в самом сокровенном уголке его существа. Вдруг стало страшно, словно его ранила из-за угла невидимая рука, и он пробормотал невольно:
— Жизнь и смерть, что это такое?
Разговор продолжался:
— Для нас, католиков, жизнь и смерть — это жизнь и смерть. В один прекрасный день созидательная воля господа свершилась, и он создал…
