— Хорошо, но возьмем для примера пчел. Пойдем от простого к сложному. Известно, что после оплодотворения самцам предназначено умереть. И так как оплодотворять и значит создавать, то, я вас спрашиваю…
Все эти вещи вокруг: большая керосиновая лампа, голландский столик, кресла, часы с эмалью, старая ореховая мебель, щипцы на кирпичах очага, — какое беспросветное одиночество. Земли, дом, большая бакалейная лавка с железными волнистыми ставнями, лучшая в округе, в Коимбре такую не часто встретишь (так считал падре Авел), ничто не принадлежало ему, Алваро Силвестре, на самом деле. Богатство впервые в жизни стало вдруг горько, причиняло боль; все это не навсегда, а, так сказать, напрокат, чтобы отдать обратно, когда бог сочтет нужным погрузить его в убожество могилы. Он слушал падре рассеянно.
— Нельзя подходить к животным с человеческой меркой.
— А как же святой Франциск?
Слова, слова. Но он знал, ни один из них не был пронзен страхом. Жизнь и смерть, что это такое? Смерть — это значит потерять земли, лавку, деньги навсегда и сгнить, быть пожранным червями; так вот откуда его отвращение к мелким насекомым, паукам, земляным червям, жукам, сороконожкам, разным личинкам, всему этому кишащему множеству маленьких чудовищ. Он сложил руки, словно уже умер, — потому что, нет, смерть существует, — и мало-помалу увидел себя в открытом гробу, а гроб стоял в доме, он услышал даже прощальный шепот людей. А потом он был брошен в могильную пасть. Известка. Земля. Надгробие. И одиночество. Другие идут домой, а он там, придавлен, один-одинешенек, и придется еще раз умирать, потому что все это было как бы на самом деле, и в то же время он видел и понимал все: и чей-то надгробный лепет, и латынь падре Авела на кладбище, и комья земли по гробу, и суету червей.
Он потянулся за бренди, чтобы не закричать. Никогда он не чувствовал с такой остротой, что жизнь его, стена из вековых каменных плит, может рассыпаться, он жил, не думая, что умрет, часто исповедовался перед падре Авелем, искренне давая отчет богу в самых ничтожных своих поступках во имя смутной гипотезы о суде, о дне божественного гнева где-то там, впереди, ну и чтобы не рассердить небеса на случай болезни, несчастья, пожара в магазине, но теперь дело оборачивалось тоньше, время, отсчитанное смертью, сгущало страх, угрызения. Он попытался поймать взгляд жены, как испуганный мальчик, просящий о помощи: спаси, Мария.
В этот самый момент дона Виоланте подвела итог спорам:
— Король и народ, все в землю пойдет.
Все в землю пойдет. В конце концов все они умрут, падре, доктор, дамы, эта мысль несколько утешила его; увлеченные настроением вечера, они вновь разговорились, высказывая резоны против доктора Нето, им в голову не могло прийти то, что чудилось Алваро за их плечами, — жена, например, которая только что презрела его мольбу: «Не надо, Мария, обойдусь без тебя, я разгадал загадку, — бренность, единый для всех путь, смешаться с известью и одиночеством других людей, но душа? Потому что ведь существует еще душа, и что же, ее душа выше моей?» Он прикрыл веки, сжал их до боли, странные, нелепые видения начали являться ему из смутного мира, рожденного словами врача и бренди, странные превращения: лошади с распущенными огненными гривами, женщина-призрак верхом, призрачное седло, призрачный черпак, отблеск огня в волосах — амазонка, скачущая сквозь пламя, за ней скакала вся остальная компания — падре Авел, дона Клаудия, дона Виоланте, доктор Нето и он сам. Они боролись с едким серным пламенем, корчились в черном дыму, обугленные, жалкие, погибающие. То был ад, они были в аду.
Когда гости ушли, он зажег свечу в подсвечнике и пошел в залу, служившую ему кабинетом. Жена смотрела вслед в раскрытую дверь. Муж казался сейчас еще более приземистым, более безобразным, чем всегда. Свет свечи бился о стены коридора, тень закрывала стены, бежала вверх, к потолку, и оттуда падала ему на плечи; шел, спотыкаясь, вероятно, хмельной, и, предположив это, она вспомнила о бутылке бренди: высосал все до капли, так и есть, напился, как погонщик мулов. Она видела, как он исчез за поворотом коридора, слышала, как скрипит пол, когда сапоги ступают мимо дорожки, затем дом умолк.
