Комната была большая. Чтобы сделать ее поуютней, она наставила мебели, но все эти каштановые предметы, солидный блеск дерева, стол из пау-санто у окна, густые узоры цветов на обоях не внесли теплоты, интимности, которой ей так хотелось. Теперь она решила окружить себя вещами простыми, светлыми. И начала с нового ковра цвета пепла.
Она быстро разделась, дрожа от холода, и поскорее нырнула в постель, бросив на спинку кровати свое бархатное платье, белье, чулки. И вновь, в который уж раз, ее пронзила безотрадность этой комнаты, что-то вроде озноба, прохватившего ее в то мгновенье, когда она сняла белье.
Дом весь простыл, с пола до крыши. В кабинете мужа или в столовой еще можно хоть немного согреться, там ковры, много мебели. Здесь, у нее, нет. Может быть, оттого, что комната выходила на север, а с севера и дождь гуще, и ветер сильнее, по мнению доны Виоланте, хотя у меня, может быть, есть свои собственные резоны получше (или похуже) для объяснения всей этой холодюги. Пусть люди со стороны говорят о сырости, о ветре, о дождях с севера: хорошо, а как же моя постель в Алве? Тонкие кружева, хрусталь, серебро, невозвратные, как луч солнца из отцовского сада, упавший на ее простыню, святые минуты, Мария дос Празерес; лошадь в мыле, бегущая под весенними деревьями, кто нам гарантирует, что это навечно, дочь моя; дни рождения, семьдесят приглашенных, звезды над головой, отец с бокалом шампанского в руке; гравюры на охотничьи сюжеты, затейливее и тоньше, чем кружева, фарфоровая посуда, хрупкая, как пена, и тепло в ее спальне. Все это так далеко, так давно кончилось, что мысль переменить мебель у себя в комнате явилась, как мечта вернуть то, что было когда-то, мечта безнадежная, потому что это нельзя, невозможно.
Одеяла согрели ей плечи, и она погрузилась в отрадное оцепенение, во что-то вроде светлого сна, под шелест дождя, барабанившего в окно. Леополдино с топором в руке шел, прорубая дорогу в густых джунглях, за ним шли его слоны и его негры. В хаки и в белом тропическом шлеме, съехавшем с затылка, он шел по болотам, сквозь чащу, и все было зеленым вокруг: огромные деревья, небо над проталинами, болотная вода, самый свет дня, свет, от которого у него на лице проступали капли пота, как изумрудины. Бабочки, огромные, каких не бывает, трепетали крыльями в густых сумерках, черно-зеленых сумерках леса. Под тусклым солнцем цвета патины он заносил топор, прорубая свой тяжкий путь к Соломоновым копям. Время от времени черная женщина трогала его за плечо, и они отдыхали, растянувшись друг возле друга на упавшей листве. Черная женщина была совсем нагая и раскрывала свои невероятные глаза, как две луны, а он обнимал ее рукою за плечи.
Она прибавила огня в керосиновой лампе, словно желая сжечь это видение, пока не зажмурилась от пламени, но блеск не ушел от нее и в темноте, он слабел понемногу и превратился… Во что же? В фонарь над коляской, в свет, упавший на рыжего кучера, в профиль с золотой монеты во тьме. Он спрыгнул с козел и, все ярче горя своей золотой головой, подставил плечо под застрявшую в ухабе коляску. Вот человек, войди он сюда, больше здесь никогда бы не было холодно. Но нет. Он ехал сам по себе, четкий и светоносный на фоне ночи, чтобы в конце концов приклонить свою золотую голову на вшивый тюфяк какой-нибудь крестьянской девки.
Ее вспугнул стук в дверь, она услышала жалобный голос мужа:
— Открой, Мария.
Она подскочила в кровати. Что же это? Ревновать к негритянке, ревновать кучера неизвестно к кому, почему? Пятнадцать дней, как письмо от Леополдино держит ее в радостном переполохе, словно девчонку.
— Открой, ради бога. Я хочу попросить у тебя прощения. То, что я там наговорил, это все бренди, клянусь тебе моей душой. Что же еще, если не бренди?
Пусть деверь приезжает из Африки и все его негритянки в придачу, пусть рыжий провалится в ад, только бы не начиналась снова эта грязная канитель.
— Мне ясно, что это бренди, Силвестре, ясно: твоя рвота от раскаяния. Оставь меня в покое.
В покое, чтоб одиночество снова могло убаюкать ее. Слишком холодная комната. В самом деле, может быть, это ветры, северный град, проливные дожди. Может быть, дона Виоланте. Но прежде всего старый дом в Алве, пока нищета не вошла в него, а вслед за нею семья Силвестре. А теперь муж-мужик сильно не в себе, попойки, разочарование и так далее и тому подобное. Каких еще северных ветров, дона Виоланте?
