Высосать целую бутыль уксуса, подонки этой кислятины ползут по стенкам, по капельке тянутся к горлышку, еле-еле, как масло, рука в пене, в пене и губы, кисло, вырвало бы, что ли, ни то ни се, и вдруг, как внезапная боль, жажда: пить, пить. Мелкий ночной дождик крапает на затылок, хорошо бы сейчас поднять голову, повернуть лицо вверх и пить свежесть, взвешенную в пространстве. Он с трудом перевернулся, и мелкий дождь брызнул ему в лицо, в закрытые веки, капля за каплей потек по щеке, по крыльям носа, медля в уголках рта. Открыв рот, он пил влагу. Внезапно неясное, далекое воспоминание, что-то похожее на вот это, что происходит сейчас: дождь целые дни, голова свесилась за окно, открытый рот, подставленный под капель с крыши, — мальчишеский силуэт где-то совсем далеко. Пепельной изморосью затягивало расстояние, время, но сквозь все и вопреки всему горел, не угасая, его детский профиль, теплилась смутная нежность к отцовскому дому, к полям и людям, к животным и к звездам; билось сердце — изваяние давно утраченной чистоты, жила душа, не тронутая страхом перед вечным огнем, тело, в котором предчувствие смерти спит еще крепким сном. Тогда не составляло труда свеситься из окна и весело пить капель. Теперь иначе. Ветер шевелил мрак, осыпая его влажной пылью воспоминаний; спину ломило от подоконника, он переменил положение, сделал усилие выпрямиться, упираясь в косяк окна, и застыл так, пошатываясь, раскрыв глаза в ночь, черную во все стороны, словно сроду там не было ни звезд, ни луны, — но, кой дьявол, я же знаю, что они существуют, куда они делись? Ветер мел мокрую пыль, гасил звезды, обволакивал темнотой все вокруг, и в этой кромешной тьме жизнь распадалась. Обращалась в прах. Во рту было противно, тухлая икота сотрясала его. Хотелось заплакать, просто так, ни отчего. Протерев глаза, он сообразил, что стоит перед раскрытым окном, отупевший и измученный, что за окном ночь и оттого, наверное, у него никак зуб на зуб не попадет.
Он закрыл окно и попробовал перебраться через залу к длинной, удобной кожаной кушетке, стоящей под самым гербом Пессоа, и тут увидел в дверях ее.
Свет свечи поблескивал на старинных портьерах, зажигал дрожащую, неверную искру на лакированной крышке пианино, почти не освещая саму комнату. Осенняя ночь свободно входила в открытые окна. Несмотря на это и на душевное смятение, он ощутил на мгновение, как хорошо у него в кабинете, — тяжелая мебель, обитая бархатом, толстый ковер, картины, стены, обтянутые плотной тканью. Только бы не столкнуться с ней лицом к лицу. Его снова пробрала дрожь, и снова зуб на зуб не попадал. Ему показалось: никогда еще жена не смотрела на него с такой холодностью, показалось: это и не она подходит сейчас к нему, неслышно скользя по ковру. Высокая, почти бесплотная. Он поднял руку к голове — болела смертельно — и закрыл глаза: может быть, это смерть поймала его, это она, смерть, крушение всего — гордости, тщеславия, — скользит к нему, еле касаясь пола, призрак, а может быть, это ее душа, проклятая богом душа Марии дос Празерес. Из-под прикрытых ресниц ему снова блеснул адский огонь, вечная мука. И тут она закричала:
— Пьяница!
Он не хотел открывать глаза. Он так и знал, пламя жгло ее, и она кричала, она оскорбляла его, но я люблю, несмотря ни на что, так люблю, что не могу видеть ее в аду, видеть, как она задыхается, погибает. Он почти испугался, услышав, как она повторила обидное слово, холодно, негромко:
— Пьяница.
Ему пришла в голову еще одна мысль, и он ужаснулся: кто знает, а может, она и есть моя смерть и дана мне в подруги, чтобы я денно и нощно помнил о ничтожности существования, вдруг это божье знамение, что все преходяще и бесполезно и я должен по собственной воле отречься от всего. Помни, ты прах. Уж как падре Авел старался в своих проповедях внушить ему мысль о неизбежном конце. Он не понимал как следует. Но бог принял меры. И вот смерть в ином обличии вошла в его собственный дом. Он понял, что вот-вот заплачет, и открыл глаза. Фигура, ужасная, при виде которой озноб бежал по коже, смотрела на него теперь из глубины кабинета.
Она увидела, что он еле стоит на ногах. Остановилась взглядом на его слезах, обслюнявленной рубахе, дрожащих руках, словно искавших опоры. Сделала шаг вперед. Он, испугавшись, протянул руки и, ухватясь за первое подвернувшееся кресло, поставил его между собой и ею. Он сражался со смертью. Он собирал силы, чтобы ускользнуть от нее к письменному столу и спрятаться там, и уже приготовился преодолеть расстояние до стула, но наткнулся на пианино, оно отбросило его к стене, ноги запутались в ворсе ковра, и он упал.
— Подожди, не надо, мне еще рано.
