Людей пока вводить не буду: в то утро, когда я приехал в Гафейру, на площади не было ни души. О том, что здесь есть жизнь, свидетельствовали только доносившаяся из церкви литания да собаки, сторожившие мощную автомашину, но не удостоившие меня и взглядом. Они раздраженно подвывали и скалили зубы в ответ на голоса, слышавшиеся из церкви:
Вой вторгался в литанию и, естественно, был слышен в самой церкви, тесной, с крашеными балками; церковь здесь, разумеется, бедная. Там он, должно быть, будоражил крестьян в их дремотной вере, раздражал их (не следует забывать, что через несколько минут я увижу всех этих людей, когда по окончании мессы они потянутся из церкви, а потому могу представить себе их внутри: мужчины стоят, женщины преклонили колена. Дочери Марии[16] с четками в руках; парни с транзисторами и в куртках из кожзаменителя, присланных издалека, из шахтерского города где-то в Западной Германии, из фабричных поселков Виннипега, Канада; молодые женщины в трауре — так называемые
Хватит. Стало быть, все они, мужчины и женщины, были в состоянии, предписанном священными текстами, то есть в оцепенении телесной усталости, и все бубнили набор слов, который передается, упрощаясь, из поколения в поколение, подобно навыку обращения с мотыгой).
И тут вой снаружи. Зашаркали по полу ботинки, послышался детский плач, и тогда Инженер, сидевший у самого амвона, видимо, чуть повернул голову назад. Если так оно и было (а надо думать, так и было), его движения было довольно, чтобы слуга Инженера, отличавшийся двумя особыми приметами — был он мулат и однорукий, — пробрался сквозь ряды верующих и вышел на улицу утихомирить собак.
Я сам видел, как он вышел на площадь в то утро, когда я приехал в Гафейру. Под неистовыми лучами солнца он прошел мимо меня, бормоча ругательства и помахивая обрубком руки. Но, к моему изумлению, подойдя к животным, он вдруг словно бы остыл и заговорил с ними сдержанно. Обратился к кобельку:
— Ну что, Лорд мокроносый, и когда ты войдешь в разум…
И начал отвязывать поводок.
— Ум-м, — ответил Лорд, ложась на брюхо.
Мулат повернулся к сучке:
— А ты что? Попрыгать хочешь, Маружа? Лапы затекли?
— Ум-м, — ответила Маружа, — ум-м-ум-м… — И, высунув язык, привстала на задние лапы, чтобы приласкаться к мулату. Но тот сухо отстранил ее.
Единственной своей рукою он отвязал собак и отвел их на другую сторону площади. Выбрал два кольца и затянул поводки так туго и так коротко, что собаки мордами касались стены, а передние их лапы еле доставали до земли. И при этом все время разговаривал с ними, все время журил, так что на расстоянии мне казалось, что он отечески их вразумляет. Странное впечатление производила и сама эта карательная процедура, и властность, с которой он наказывал собак, и точные, уверенные движения единственной руки, которой он управлялся с двумя этими тварями, столь свирепыми с виду.
«Сноровистая рука, — подумал я. — Надежная рука».
Два пса и оруженосец, как на средневековом гобелене, — и лишь затем появляется хозяин во весь рост: идет по площади, ведя за руку супругу; черный блейзер, на шее шелковый фуляр.
На первый взгляд он показался мне моложе, чем был на самом деле, может быть, из-за несколько развинченной походки, а может — не знаю, — из-за того, что вел жену за руку, точь-в-точь молоденькая парочка на прогулке. (Когда на следующий вечер я познакомлюсь с ним, то пойму, что составляло характерность его облика: то была какая-то неопределенность выражения, отсутствие возраста, как у профессиональных игроков и любителей ночной жизни. Но пойдем дальше.)
Пойдем, как в то утро, следом за супружеской четой, шествующей по площади. Солнце светило вовсю, оплошное золото и блеск, не то что в этом году, когда за окном тусклый, безжизненный свет последнего дня октября, а этот месяц, к сожалению, не задался с самого начала, хмурый какой-то и зимний. Помнится, в тот миг я подумал, какое чудо все-таки осеннее солнце — лучше не бывает, и еще я подумал, глядя на направлявшихся к «ягуару» супругов, что они — словно две новеньких монеты. Им нужно было прошествовать всего шестьдесят метров (ну, может, семьдесят, судя по тому, на каком расстоянии от церкви находится сейчас моя машина), семьдесят метров в молчании и церемониальным шагом между шеренгами крестьян, принаряженных и одуревших от долгой и нудной повинности мессы. И они шли, эти двое, подняв головы, держась за руки, ни с кем не заговаривая, не обмениваясь ни словом ни друг с другом, ни с мулатом, который ждал их, держа на поводке собак. Две фигуры, вычеканенные на монете, полуденные Инфант с Инфантой. Полуденные — кто?
