Я улыбаюсь: Инфант — не мое словцо. Просто вырвалось в конце фразы, потому что с самого моего приезда оно застряло у меня в ушах: «Как там Инфант? Не встретился вам где-нибудь в Лиссабоне?»
Надо думать, сейчас словцо в большом ходу в кафе, что напротив. Я бы не удивился. Инфант то, Инфант это… Потому что именно здесь, в кафе, обосновался старый продавец лотерейных билетов со своими двумя лентами «лотереек», пришпиленных к лацканам пиджака. Только он один называет Инженера Инфантом и, кажется, считает, что имеет на то особое право. Возможно, так оно и есть. Возможно — я это подчеркиваю, — ему даже необходимо это право, ибо он не только продает крупные выигрыши и счастливые номера, он еще и местный гид и глашатай. У каждого ремесла — свой стиль, и его ремеслу — а он подвизается в роли гида, глашатая, вестника и т. д. и т. п. — необходим свой. Какого дьявола не существует copyrights[17] для продавцов лотерейных билетов?
— Как там Инфант? — Таким вопросом он встретил меня совсем недавно, когда я выходил из машины, которую остановил на площади.
И в общем, нельзя сказать, чтоб это был самый уместный способ приветствовать знакомца и гостя, который, как это было в данном случае, возвращается в деревню после отсутствия, длившегося триста шестьдесят пять дней. Действительно, триста шестьдесят пять дней, Старик. «31 октября 1966 г. — 31 октября 1967 г.» — даты охотника. А этот год, насколько я помню, не был високосным.
Впрочем, пройди один только месяц, да что — полмесяца, неделя, — это не меняет ситуации.
Приезжий охотник выходит на площади из машины, озирается — стена, безмолвные дома, распахнутая дверь лавки старосты, и тут его неведомо откуда окликают. Он оборачивается. И сталкивается с человечком, который буравит его глазами: «Как там Инфант?»
Словно обвиняет, честное слово. Как-то не по себе становится, когда вдруг увидишь вот так знакомое лицо с одним-единственным зубом во рту, который нацелился на тебя, требуя отчета.
— Инфант?
И потом твои глаза, Старик. Эти тусклые щелочки, в которых тоже не было и тени интереса ко мне, добровольному посетителю этих мест, или ко всем прочим охотникам, которые сегодня и завтра прибывают в Гафейру, ко святым местам, где водится болотная дичь. Твои глаза хотели знать только про Инженера (про Инфанта, прошу прощения). Что касается всего прочего, твои глаза были безучастны.
— Вы не видели его? Не встречали где-нибудь в Лиссабоне?
От такого допроса смущаешься. Понимаешь, что случилось нечто. Но что?
— Преступление, — произносит Зуб тоном следователя, и чувствуется, что душу Старика переполняет кроткая радость. Триумф профессионального разносчика новостей, который наслаждается, если ему удастся первым и в самый неожиданный момент ошарашить приезжего новостью. — Говорю же вам. Собаки, слуга, дона Мерсéс — никого из них больше нет на свете. Прах побери, только не говорите мне, что вы про это не знали.
Вы только представьте себе, как может такой вот Зуб — один-одинешенек, зуб-отшельник — подцепить приезжего в полуденный час и в онемевшей деревне. Этот зуб — как кость, торчащая в пустоте, как стилет, что, пользуясь замешательством чужака, проникает ему в самое нутро все глубже и глубже, уничтожая последние остатки сомнения и спокойствия.
— Старина… — пытается еще что-то сказать приезжий. Но тот обрывает его резко и без церемоний:
— Так оно и было. Дона Мерсес убила слугу, а Инфант убил ее. Ни больше ей меньше.
И тут Старика понесло. Он пустился рассказывать — путанно и с недомолвками, но все-таки можно было понять, — что Мария дас Мерсес совсем потеряла рассудок в вечных стычках с мужем и слугой, странное сообщничество которых приводило ее в отчаяние.
— Кончено. Они сожрали друг друга, другого конца и не заслуживали… Теперь на лагуне может охотиться кто угодно, разрешения Инфанта не потребуется. — И так далее.
Итак, три часа назад я поставил машину на площади и пошел к пансиону, перебросив плащ через руку и понурившись. В ушах у меня еще звучал голос деревенского вестовщика; меня захлестнула стихия народной мести и неистовства, ленты лотерейных билетов трепыхались у меня перед глазами, а Старик производил впечатление невменяемого — невменяемый на все сто процентов. «Но, может, он просто разыгрывает роль?» — спрашивал я себя временами.
