Под восхищенными взглядами парней в куртках Томас Мануэл, Инженер, медленно протирает черные очки. Он не выказывает ни малейшего интереса в ответ на любопытство окружающих, он почти не смотрит, зная, что стоит нажать на акселератор, толпа перед ним раздвинется и он по-прежнему будет впереди всех. В то утро он, видимо, следовал одному правилу, которое я услышал от него много позже, однажды вечером, когда виски привело его в скверное настроение; правило это касалось жителей Гафейры и их особенностей.
Напрягаю память. «Эти типы чем больше на нас смотрят, тем меньше хотят нас видеть…» — вот оно, это правило. Инженер проиллюстрировал его примером некоего достославного дядюшки Гаспара, который показывался в деревне, только чтобы послушать мессу, и даже тогда никому не смотрел в лицо. Он поступал так из жалости, утверждал Инженер. Боялся, что эти люди ослепнут от блеска его глаз.
Исходя из всего, что я узнал о Томасе Мануэле за те вечера, что мы провели вместе в доме на лагуне, я склонен думать, что в то утро он держался так: нога на акселераторе, вид человека, которому подвластно даже время, и бессознательная верность правилам великих покойников. Сама хозяйка пансиона, такая неторопливая, такая рассудительная, утверждает, что он был человек с большим сердцем и в то же время флюгер, игрушка собственных прихотей; что временами он следовал примеру отца и деда, людей, приятных в обращении, а иногда — примеру дядюшки Гаспара, фидалго, взгляд которого ослеплял. Как на него найдет, говорила хозяйка.
А я ей:
— Что именно найдет?
Но умолчим пока о соображениях моей хозяйки, потому что мне приходит на память мощный грохот, который прорвал воздух, пронизанный отвесными лучами солнца в зените. Что это было? — спросил, наверное, человек неосведомленный — если таковой был. Площадь задрожала, «ягуар» превратился в хриплый рев, который уже отгремел в деревне, уже пронесся по дороге и оглашает склон по восходящей спирали, виток за витком, чтобы затем углубиться в сосняк и стихнуть, добравшись до половины обратного склона, ведущего к лагуне. Там-то и стоит дом.
Думаю, что я еще смог бы показать место, где он находится, по другую сторону холма. Если следовать взглядом за линией провода, который тянется от трубы над домом священника к тому одиноко стоящему столбу, я попаду как раз туда, куда нужно, самый верный способ.
Такой же верный, как способ определить на закате местонахождение лагуны по облачному венцу, который выдает ее и который — повторяю — не что иное, как ее отражение, дыхание, возносящееся над трясинами и тростниками.
Вон идет хозяйка пансиона: мастодонт. Только что проследовала под моим окном, вся в жировых складках и в трауре и, нужно полагать, приоткрыв рот, чтобы умерить сердцебиение. Вот она пересекает улицу, ищет девочку-служаночку, обычная история. Входит в кафе: еле пролезает в двери. Головка у нее, как у птицы, а спина — как гора. И груди, груди, сплошные груди — кажется, они висят у нее на животе, на затылке, на ягодицах. Даже руки словно груди, насаженные на две тоненькие косточки. «Иисусе, ну и жизнь», — постанывает она то и дело.
При подобном телосложении ей только и оставалось, что быть существом сердобольным, материнского склада. Вот она сидит, главная муравьиха в пансионе для охотников: вся так и излучает благодушие. Подойдем поближе и убедимся, что пьедесталом ей служит тонкий слой запаха, стелющегося над самым полом: непритязательнейший запах хозяйственного мыла, — и тогда нашего слуха коснется милая музычка — ее голос. Послушаем эту музыку без спешки, это голос тонко чувствующей и смиренной души. И тот, кто узнает ее поближе, непременно сподобится скромных знаков ее внимания, освежающих, как капельки росы. Еще совсем недавно, придя поздравить меня с приездом, она позаботилась принести «Описание», на котором сейчас лежит моя рука.
— Прошлый раз сеньор писатель часто читал эту книгу, может, вам и сейчас еще интересно будет. Дай-ка, думаю, отнесу. И вот она, пожалуйста.
Я поблагодарил. Скромная любезность, как видите, капелька росы, оброненная дебелым и терпеливым телом. И проза его преподобия аббата тоже терпелива, ни дать ни взять — опись развалин и окаменелостей. От нее веет домашним уютом, самое подходящее чтение для охотника, чтобы отдохнуть от природы и от будоражащих птичьих игр. И потом в ней много исторической правды (определение моей хозяйки) и «очень-очень много про разные семьи, одна достопочтеннее другой».
— Насколько мне известно, только у Инженера есть еще такой же том. Но, прости мне господи, боюсь, что он читал только то место, где говорится про восьмерых фидалго-благодетелей.
— Про восьмерых фидалго?
— Все из рода Палма Браво, сеньор писатель. Здесь про все есть. Про то, как они построили дом, как им пожаловали лагуну, и про пороховое землетрясение тоже… Отважные были люди.
