С моего наблюдательного пункта я могу представить себе, как кружил и метался по площади Однозуб: истыкал всю ее вокруг меня, прочертил петлями, пока я стоял возле машины, затем ринулся следом за мною по прямой, неотступно донимая своей тягомотиной, и, наконец, уже с некоторым доверием, пошел плести свои россказни, путаясь у меня в ногах и преграждая дорогу. В какой-то момент я попался ему на удочку. Отравленный ядом любопытства, я, вместо того чтобы сразу же направиться в пансион для охотников, хозяйка которого с утра ждала моего приезда, пошел со Стариком в кафе. Пансион, решил я, никуда не денется. Первым делом нужно перевести дух, выпить рюмочку и не мешкая разобраться, какими же пересудами хотят заморочить голову охотнику, неосведомленному по части деревенских тайн. А тайн в Гафейре было немало, и одна невероятнее другой. Что правда, то правда.
— Что я вам говорил? — возвестил Старик, едва вошли мы в кафе. — В Лиссабоне Инфанта тоже нет.
Он тыкал в меня пальцем, обращаясь к двум мужчинам, сидевшим за столиком, словно специально откуда-то привел меня сюда, чтобы я подтвердил то, что он давно уже подозревал.
— Вот чертовщина… — пробормотал один из двоих, хозяин кафе, и почесал себе голову. — Тут уж ничего не скажешь, чертовщина и есть…
А второй, здешний егерь:
— Может, он махнул в Африку?
— В Африку? — закричал Старик. — Не смеши меня. В Африке он никогда не будет в безопасности.
А Егерь ему:
— Как бы то ни было, он удрал. А если кто удирает, значит, боится, что схватят. Вот в чем суть.
Старик-Однозуб:
— Теперь ищи свищи! Убил, совершил преступление… А еще говорят, что есть на свете правосудие.
Егерь:
— Два убийства, не меньше.
Старик:
— Одно, Егерь, не преувеличивай. Домингоса прикончила хозяйка.
Тут пошла неразбериха. Если принять точку зрения хозяина кафе, владельца заведения, открытого для всех и каждого, тут само собой понятно: как суд решил, так оно и есть. Никакого преступления. Если верить лотерейщику, все дело в ревности. Жена убила слугу, а муж, с горя, прикончил жену.
— Ты что, не понимаешь, — заключает Старик, — ведь таким образом выходит, что он, пропащая душа, обесчещен от макушки до пят. Не понимаешь, что ли, Егерь-раззява?
Их голоса и сейчас у меня в ушах: два осатаневших проповедника. Спор идет не на жизнь, а на смерть, уже пошли в ход души с того света: они говорят о собаках, собаках-призраках (или я ослышался?), и их уже не остановить.
— На доме-то и крыши не осталось, — говорил Старик (или Егерь, уже не различить…). — Это все души прежних Палма Браво, они там стадами бродят.
— И собаки, — торопится вставить собеседник. — И еще дух Домингоса появляется в образе трехлапой собаки. Люди говорят.
— Так ему и надо. Разве не был он всю жизнь по доброй воле псом Инфанта? Разве не вел себя соответственно? Вот и кончил, как заслуживал, только и всего.
— Собаке собачья смерть.
— А Инфант тоже получил по заслугам. Что посеешь, то и пожнешь. Разве не так?
— Затмение на него нашло.
— Как говорится, кто много блудит, сам подстилкой будет. Как раз тот случай. Что правда, то правда.
— Затмение. Затмение на него нашло.
Они были словно два ворона, словно два апостола, требующих отлучить еретика. Лотерейщик, изрыгающий проклятья, с лентами лотерейных билетов на груди, ниспадающими, точно епитрахиль священника, и Егерь, неизменно ему вторящий, верный подпевала. «Инфант… Инфант…» — повторяю я про себя. И где-то в глубине души прошу у него прощения за то, что употребил кличку столь во вкусе Старика, в которую один только Старик может вложить глубочайший смысл. Во всяком случае, мне не хватает животной ненависти Однозуба, блуждающего меж легендой и идеей справедливости, а без этого словечко лишается должного накала. И я, пожалуй, перестану им пользоваться. Слишком уж бьет на эффект, должен я признать.
Поэтому там, где я ставил Инфант, я буду ставить Инженер, либо просто имя собственное, Томас Мануэл, и я отвожу глаза от кафе, где оставил Старика и Егеря. Мой взгляд снова переходит на площадь, и мысль невольно возвращается к тому прошлогоднему утру, когда я присутствовал при выходе из церкви четы Палма Браво. Я наблюдаю их на близком расстоянии, пробираясь сквозь толпу (прошу прощения, старина), протискиваясь между дочерьми Марии, вдовами живых и парнями в куртках, купленных в магазинах Виннипега, Канада. Только вот слишком долго я возился с разными пометками на полях, призраками, спорами в кафе, а тем временем герой мой уже сел за руль. Подле него — Мария дас Мерсес, молодая супруга. На заднем сиденье — слуга-мулат меж двумя огромными овчарками. «Адская ладья», — заключаю я, стоя у окна и думая о печальном конце, который им всем уготован.
