Вдруг плавное течение мыслей Альбина Мозера прерывается, натолкнувшись — удивительно! — на фразу: «Я — неинтересный человек». Эта фраза возникает внезапно, похожая на транспарант «ФИНИШ», натянутый поперек улицы во время велосипедных гонок, именно фраза, а не одно слово, — целая фраза, вынырнувшая вдруг из темноты подсознания, из тишины пустой комнаты. Запертые шкафы, зачехленные пишущие машинки, кажется, в молчаливом ожидании взирают на него через открытые двери.
Мозер отодвигает в сторону скоросшиватель с кассацией Ваннера, какие-то заметки для завтрашнего заседания, достает из правого верхнего ящика блокнот, вынимает ручку из внутреннего кармана и спокойно, четкими буквами пишет на верхнем листке: «Я — неинтересный человек».
На мгновение он останавливается, задумывается и вписывает сверху «был»: «Я
Вдохновленный, на едином дыхании он продолжает писать: «Поэтому после моей кончины прошу не устраивать поминок. Прах мой после кремации должен быть захоронен в общей могиле. Мою семью я прошу траура не носить». Точка. Число. Подпись.
Он медлит еще секунду… Кончина? Какое странное слово. Но так говорят.
Мозер вырывает листок из блокнота, складывает, прячет в бумажник и, закрыв его, кладет вместе с ручкой во внутренний карман, слева, туда, где порой с перебоями бьется его сердце — одинокий охотник.
Спокойно, словно с облегчением, он встает, потягивается. Желание остаться в конторе на ночь прошло. Он гасит свет, закрывает дверь, запирает, проверяет, хорошо ли защелкнулся замок.
По улице идут люди, увешанные покупками. Магазины вот-вот закроются. Девять часов. Теплый вечер.
Когда Франц Видеркер узнал от приятеля, что есть фирма, организующая велосипедные путешествия, он обзавелся легким гоночным велосипедом и теперь вечерами, если выпадало свободное время в будние дни, в субботу же обязательно, разъезжает по окрестностям, предпочитая оживленным трассам сельские дороги, где лишь изредка встречается одинокий велосипедист или крестьянский трактор, за которым тянется по асфальту след от вспаханной земли. Перспектива за две недели объехать Сицилию или пересечь Голландию увлекла его. «Проверим, — говорит он себе, — на что я еще способен». Труди, жена Франца, подбадривает его, хотя составить компанию отказывается. «Это чисто мужское занятие, — уверяет она. — Разве ты когда-нибудь видел, чтобы женщины крутили педали в велогонках „Тур де Сюисс“ или „Джиро д’Италиа“?» Труди, конечно, тоже старается быть в форме. По средам в женском спортклубе «Фемина» играет в баскетбол и занимается гимнастикой вместе с приятельницами, которых знает с той далекой поры, когда они все были активными скаутами[28], а Труди даже сумела выдвинуться в командиры. На одном из скаутских вечеров отдыха она встретила Франца, который был тогда (и остался поныне) горячим приверженцем Баден-Поуэлла, офицера колониальных войск, позднее «лорда в коротких брюках».
Францу, или Френцелю, как ласково называют его друзья, сорок два года.
Его обе едва оперившиеся дочки частенько подтрунивают над ним, опять, мол, их папулька натянул спортивные трусы и гоняет на велосипеде, как мальчишка. Франц старается не реагировать. Что поделать, у девочек переходный возраст.
Недавно они заявили, что не хотят больше участвовать в традиционном майском двухдневном марше, когда в субботу и воскресенье десятки тысяч людей с песнями, длинными и короткими шеренгами, словно бравые солдаты, шагают по асфальтовым дорогам, мимо цветущих садов и, сбросив усталость, под мощные мажорные звуки духовой музыки заканчивают поход на Мингерштрассе, стараясь, несмотря на сбитые подошвы, дружно идти в ногу. Город празднично украшен флагами, приветствуя тех, кто марширует во славу отечества и во имя здоровья. Вечером по старинным улочкам прогуливаются солдаты из разных стран, одни в форме цвета хаки, другие щеголяют в голубой. Славные ребята, все как на подбор.
А вот дочки, надо же, заупрямились, наотрез отказались идти со старшими. Пришлось разочарованным родителям проглотить пилюлю. Но Франц никак не может избавиться от тягостного чувства, что не сумел дать отпор той самой вседозволенности, против которой не раз предостерегали в армейских и скаутских кругах, справедливо считая, что именно она ведет к изнеженности молодежи, а это, как известно, способствовало в немалой степени упадку Древнего Рима Любимое выражение Франца «тверд как кремень» исчезло из языка сегодняшних молодых. Когда он, без всякой задней мысли, употребил его в разговоре с дочками, те прыснули, покатились со смеху, бог весть почему.
У герлскаутов они не прижились, через полгода им смертельно наскучило.
