К а т а. Да, пугающую дистанцию… Я часто ощущаю, что подобное отдаление вовсе не предусматривалось. Вот, к примеру, я и дочь. Хоть я иной раз и чувствую, что выросла в другой атмосфере, я ближе стою к нынешнему миру… Не только потому, что выросла в бедной полукрестьянской семье и знаю, что именно изменилось… Речь идет о той вере, согласно которой человек живет и которая трудно укладывается в формулы! Меня воспитывали в духе следования долгу, и это вы, мои учителя, привили мне: если я этим поступлюсь, вокруг меня все рухнет. И сейчас, даже если б я захотела, я не смогла бы отступиться от своего долга. У моей дочери иное, непонятное для меня кредо: стремление к наслаждению. Сын же, в котором есть что-то благородное, живет в состоянии постоянного бунта, словно та материя, из которой я столь спокойно и естественно сформировалась, никак не может понять законы кристаллизации.
С и л а ш и. Может, это потому, что перед ним нет готовых схем. И он все должен понять сам, даже схему сетки кристалла.
К а т а. Вы так думаете, дорогой дядя Банди? Как хорошо, что вы пришли. Разве с чужими об этом поговоришь… Просто удивительно, что двадцать три года спустя именно сейчас вы… Нет, есть все-таки на свете телепатия… Вы уж простите меня, дядя Банди, за мой вопрос, но как вам пришла в голову мысль…
С и л а ш и. Прийти…
К а т а. Только из-за того, что вы оказались в Пеште?
С и л а ш и. Я уже давно собирался наведаться. Когда уходишь на пенсию, вместо живых учеников обращаешься к бережно хранимым в памяти. К тому же исчезло еще одно сдерживающее меня обстоятельство…
К а т а
С и л а ш и. Да, вы и сами, должно быть, помните. Она чрезвычайно болезненно реагировала на мои отношения с ученицами… Хотя она была совсем простая женщина, но обладала повышенной чувствительностью. Вот почему я и перевелся в мужскую гимназию…
К а т а. Так я и думала. И восхищалась вами.
С и л а ш и. Чем тут восхищаться. Просто я бережно относился к ней. Но теперь, когда ее уже нет, я могу позволить себе сию небольшую компенсацию.
К а т а. Присмотреться к заботам своих старых учениц…
С и л а ш и. Да.
К а т а. Да?
С и л а ш и. Дело в том, что моя дочь работает вместе с вашим мужем.
К а т а. На заводе автосамосвалов? Она инженер?
С и л а ш и. О нет, она не была преуспевающей ученицей… Всего-навсего счетовод.
К а т а. Как ее фамилия?
С и л а ш и. Печине.
К а т а. Не помню, чтоб мы с ней встречались.
С и л а ш и. Одно время она работала в отделе вашего мужа.
К а т а. Да? И она что-нибудь рассказывала?
С и л а ш и. Нет, ничего особенного. Просто мне показалась знакомой его фамилия: Эрнё Бодор. Насколько я помню, вы познакомились в университете.
К а т а. Скорее, в столовой. Он учился на экономическом факультете, а мы ходили туда обедать…
Г о л о с П е т е р а
К а т а. Вица уже ушла. Открой сам, это, наверно, отец.
Г о л о с Б о д о р а
К а т а
Б о д о р. Силаши…
С и л а ш и. Но вы не производите впечатление человека, попусту терзающегося душевными муками.
Б о д о р. Понимаете, молодым мужьям трудно свыкнуться с мыслью, что, кроме них самих, у жен существует кумир… По любому вопросу, где только можно было аргументировать изречениями Силаши, не стоило и вступать в спор…
К а т а. Как называется в поэзии преувеличение?
С и л а ш и. По-моему, гипербола.
Б о д о р. А я думал, это какая-то кривая. Все это я говорю вам не из учтивости…
К а т а. Да, было такое…
Б о д о р. Я прикидывался великодушным, будто бы желая угодить жене. А на самом деле хотел лицезреть реальные черты моего постоянного соперника… Признаюсь, я всегда представлял себе господина учителя стройным, респектабельным мужчиной с ликом пророка.
К а т а. Он таким и был.
Б о д о р. А поскольку сам я всегда выглядел несколько моложе своих лет… Вам, вероятно, знакомо это чувство.
