И тогда начать надо с той, в общем-то, случайно подвернувшейся подворотни: и слева, и справа надвигалась опасность. Со стороны Бернардинской площади — два шпика, к счастью, смотрели они не в его сторону. А со стороны Лычакова — полицейский патруль, каски, ремешки под подбородком, примкнутые штыки. Итак, юркнуть в спасительную подворотню, и — бегом на второй этаж. С этого начинаются его воспоминания. Кароль видит мальчишеское лицо и львиную гриву, которую Янек пытается причесывать на пробор. Барыцкий стоит в открытых дверях шикарной буржуазной квартиры своего отца, известного врача.
— Болтать некогда… — говорит Янек вполголоса и отступает на шаг. — Входи, быстрее!
— Я только на минутку, — предупреждает Зарыхта, двадцати трех лет от роду, студент третьего курса Политехнического института. Он в чужом пальто и фетровой шляпе, в руке портфель, вроде бы страховой агент.
— Входи, входи, — торопит Барыцкий. — Здесь ты будешь в безопасности.
1936 год, кровавый апрель. На Зарыхту, после ареста отца и обыска в их квартире на Персенковке, охотятся шпики по всему городу. Вокзалы, заставы, даже пригородные поля оцеплены полицией, стянутой после «беспорядков» со всей страны. «Газета польска» — хоть и официозная — опубликовала список свыше девяноста убитых. Кто-то за это ответит, наверняка не те, кто виноват. В Березу вывозят тысячи людей. А Кароль Зарыхта ранен. Это значит, что участвовал в беспорядках. Обвинение опасное. Обвинение или, скорее, провокация? Приписывают Каролю — который об этом еще не знает — ранение сотрудника полиции.
На две недели студенческая обитель Яна Барыцкого, с эркером и крошечным балкончиком, выходящим на оживленную улицу Пилсудского, опять оживленную после подавления «беспорядков» и как бы забывшую о недавней расправе, превращается в надежное убежище. Почему, собственно, семейство Барыцких — типичных, судя по убранству квартиры, буржуев — проявляет сочувствие к Зарыхте? Каприз? Повышенное чувство моральной ответственности? Но студенческая эта обитель — четыре метра на пять, полнейший комфорт — по существу, первая камера Кароля. Следующие его камеры будут и меньше, и не столь комфортабельны, но с каждым разом лишение свободы переносить будет все легче. Парадокс. Ибо там — принуждение, насилие и беззаконие. А в комнатке Янека он прятался по собственному желанию. Бездеятельность по своей воле. Омерзительный привкус страха, диктующий поступки.
Еще теперь, спустя много лет, Зарыхта помнит эту комнату: низкая, широкая тахта, покрытая домотканым ковром, шкаф, настолько забитый книгами, что они из него вываливаются, письменный стол, доска с приколотым чертежом Янека, рабочая лампа на замысловатом кронштейне. Возле балконной двери пианино, а на нем бутылки с окотимским пивом. На стене какой-то футуристический плакат и нарисованный Янеком на оберточной бумаге неприличный ребус, направленный против ОНР:[85] «Внимание! Враг подслушивает!» И огромное ню, чувственное, будоражащее: репродукция с картины Сезанна или Матисса. На книжном шкафу — глобус, боксерские перчатки, лыжи, рюкзак и большой, то ли модель, то ли игрушка, медный тонкой работы паровоз, утеха детства доктора Барыцкого.
Кароль спит в этой комнате, ест без аппетита лакомства, приносимые сперва Янеком, а потом — как бы в знак того, что семейство одобряет их тайный сговор, — разбитной горничной, которая сразу же начала умиленно поглядывать на этого то ли гостя, то ли узника. Горничная! Весьма своеобразная конспирация. Кароль читает целыми днями. Мальро, Цвейг, Фейхтвангер, «Путешествие на край ночи» и «Жизнь Клима Самгина». Когда темнеет, он выходит на балкон и смотрит на улицу, не слишком оживленную, по ней время от времени проезжает скрежещущий и трезвонящий трамвай, возле гостиницы патрулируют шлюхи, в скверике торчит постовой с винтовкой на плече — знаменье времени! Летят дни, цветут каштаны, ночи уходят на разговоры, дискуссии, споры. Характерная особенность: в главном молодые люди единодушны, но в деталях, как выясняется, порой расходятся. Часто из-за этого разгораются споры. Чем больше они выпьют, тем больше достается от Зарыхты другу. Интеллигент паршивый. Оппортунист. Он словно отыгрывается на нем за добровольную отсидку. Гордишься, небось, своим благородством? Полюбуйтесь, мол, вот польский интеллигент во всей красе. Так думаешь о себе, признайся! Следуют эпитеты. Ян не остается в долгу, хотя и не теряет самообладания. Отвечает со смехом: «Троглодит, санкюлот!»
