Но им хорошо вдвоем, во всяком случае Каролю хорошо в обществе Янека, он заражается его оптимизмом, веселостью, беззаботностью. Но когда остается один — тогда становится скверно, очень скверно. Одолевают сомнения, страх — пока наконец в канун Первого мая, не сказав другу о своем намерении ни слова, Кароль, повинуясь внезапному порыву, выскальзывает из убежища. Город уже пришел в себя после приступов апрельской лихорадки, стекла вставлены, зашпаклеваны следы пуль на стенах. Покинув квартиру Барыцких, Кароль пробыл на свободе ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы пройти километр. На Замарстыновской улице его с двух сторон подхватывают под руки два шпика. Поблизости ждет пролетка.
13 первых числах сентября 1939 года Кароль Зарыхта покидает тюремную камеру в Ленчице. И под конвоем, весьма бессмысленным, бредет проселками к Варшаве. Жара, конец жатвы, прекрасное лето на исходе — и война. Стражники, совершенно обалдевшие, судорожно придерживаются приказа, готовы в случае чего стрелять. Во время первой бомбежки, преследуемые пикировщиком, Кароль и наивный поэт, похоже ошибочно посаженный полицией за симпатию к коммунистам, задают стрекача в придорожный молодой ельник. Туда же быстрее, чем они, улепетывают полицейские.
Пройдет время — оккупация и первые послевоенные годы, и Зарыхта снова угодит в тюрьму.
Воспоминания, воспоминания.
Зарыхта курит сигарету за сигаретой, через час встает с кресла и подходит к телефону.
Сначала звонит в справочную вокзала. Когда отходит ближайший поезд в Н.? Через час, скорый, только плацкартный. Зарыхта набирает хорошо знакомый номер министерского коммутатора, просит соединить с отделом кадров. С товарищем Галиной. Давненько он с ней не разговаривал, она была тогда еще совсем молоденькой, а теперь женщина в годах. Ага, он слыхал, что Галина уже бабушка, во внучке души не чает.
Кароль поражен, что она с первых же слов узнала его голос.
— Галина, как твоя внучка? Поздравляю. Слушай, я узнал о несчастном случае с Барыцким. Вам что-нибудь известно? Да? Значит, все-таки… И лежит в больнице в Н.? Проверь это, будь добра. Мне нужно знать. Значит, наверняка? Ну да. А что у тебя нового, кроме внучки? Ну, будь здорова.
Он кладет трубку, прислоняется лбом к прохладному зеркалу и с минуту стоит неподвижно. Борется с собой, с сентиментальностью, которую не выносит, с целым роем воспоминаний, с нелепостью своего нынешнего положения. Кто я? Тень прошлого?
Согласно раз навсегда установленному распорядку дня в это время он должен восседать в кресле. Никаких эмоций, нейтральное развлекательное чтиво, журналы, причем соблюдать осторожность, чтобы не наткнуться на что-либо неприятное: то да се перелистать, то да се почитать. Режим, который навязала Ванда. Потом обед в столовой — паровая телятина, морковь, рисовый суп (это уже из-за печени). После обеда — в кино, вестерн или детектив, польские фильмы — ни в коем случае. К чему злиться? И еще в клуб международной прессы и книги — просмотреть зарубежные газеты. Затем, по совету нагнавшего страха врача, обычная ежедневная прогулка. Рассудок велит придерживаться такого распорядка дня и сегодня, а может, особенно сегодня. Но к черту рассудок. Да, к черту рассудок!
Внезапно им овладевает лихорадочная торопливость. Он вытаскивает из шкафа пальто и шляпу, обшарпанный портфель, сует туда эту омерзительную книгу — «Человек перед лицом смерти». Затем выходит из квартиры, защелкивает дверь только на английский замок. Сбегает с лестницы, ловит такси и оказывается на вокзале за пять минут до отхода поезда. Мчится по платформе, прижимая широкую ладонь к левой стороне груди. Подбегает к последнему вагону, кондуктору говорит, что у него нет билета, и входит в пустое купе. Тяжело дышит от усталости.
— Черт побери! — говорит он себе. — Лучше было бы опоздать!
Ибо он уже понимает: эта поездка — сплошная бессмыслица. Никогда в жизни он не поддавался столь внезапным и неконтролируемым импульсам.
Поезд трогается, поздно менять решение: ближайшая станция, на которой Зарыхта может сойти, это именно Н. Итак, еду навестить Барыцкого, он в меня — камнем, а я ему — хлеба. Но в этом ли суть? А может, перечеркивая красивым жестом ошибки прошлого, склониться над умирающим и во имя давнего братства по оружию шепнуть: видишь, старина, мы снова вместе.
Сойти в Н. Это несколько парадоксально: именно в Н. вместе с Барыцким они некогда осуществили подлинную революцию. Испокон веков это был поселок железнодорожников, а у Барыцкого возникла идея именно здесь построить крупнейший в Польше комбинат сельскохозяйственного машиностроения. Зарыхта пробил эту идею. С большим трудом. Вспоминая былое, он криво усмехается. И это тоже стоило мне в какой-то степени болезни сердца. Так думает он и отнюдь не преувеличивает. А теперь — именно в Н.! Проклятый городишко! Сколько раз ездил он туда. Совещался, ругался, подгонял неповоротливые местные власти. Только вот на поезде не ездил никогда. И хотя все, пожалуй, знал о комбинате, понятия не имел, где искать больницу.
