Просто восхитительно. Он принял меня за маму. Наверное, виной тому темнота… Не мог же он сойти с ума.
– Нет, я… Нам надо уходить!
Тварь может быть где-то поблизости, и я не горю желанием с ней встретиться, ведь мы беззащитны и безоружны.
Макер подходит ближе, но вдруг спотыкается обо что-то, валяющееся на полу, и чуть не падает на меня. Я отшатываюсь. Вот ведь стыд! Ну чего я испугалась? Там, в темноте, беспомощно бредет мой папа. Но я все равно бы его боялась, даже если бы несколькими минутами ранее он не попытался выцарапать мне глаза. Его не было слишком долго. Я совсем не знаю этого человека.
– Я не Эйлин. Я…
– Виктория?
Голос у него срывается. А во мне что-то обрывается. Я что-то забыла, но оно по-прежнему со мной. Оно спрятано глубоко внутри, и мне до него не добраться.
– Вики? Я знал, что ты придешь. Я всегда знал, что это будешь ты. Вики, я…
– Прекрати! – приказывает что-то могущественное, чего во мне раньше не было. – Немедленно прекрати! Виктория умерла.
До дома старухи соседки рукой подать. Не сомневаюсь, она насмерть перепугается, когда я подниму ее из постели в это бесовское время, еще и притащу с собой человека, о котором она заботилась все эти годы. Наверное, сейчас около четырех часов утра. Путь до дома старухи кажется мне бесконечным, потому что никто из нас не произносит ни слова. Я бегу впереди, а папа – он все еще с трудом контролирует руки и ноги – ковыляет за мной. На полпути он вспоминает мое имя, и это единственное слово, которое срывается с его губ.
Стучусь в двери дома старухи и невольно вздрагиваю, поскольку она открывает гораздо быстрее, чем я ожидала. Одета старуха в халат и тапочки, а лицо у нее просто светится бодростью. Такое бывает у стариков, которые убеждены, что за жизнь прекрасно выспались.
– Итак, – произносит она, глядя мне за спину, – ты все же нашла своего отца. Ну, я так и думала.
В пять утра я звоню маме и прошу ее приехать в Дублин. Старуха отправляет папу, а затем и меня в крохотную ванную комнату, где в грохочущем бойлере греется вода. Немного позже мы сидим в гостиной, пахнущие ванильным мылом и одетые в старые вещи покойного мужа хозяйки. Никто не говорит ни слова.
Взгляд Макера блуждает по комнате, но я с облегчением понимаю, что умом он не тронулся. Папа думает, роется в памяти, делает какие-то выводы.
Спустя три чашки кофе и два с половиной часа после моего звонка во двор въезжает мамин «форд»: наверное, потом ей придет пять-шесть штрафных квитанций за превышение скорости. Я выхожу ее встретить, и мама смотрит на меня так, словно не уверена, кого следует вызвать, «Скорую» или полицию.
– Майлин, – говорит она, пытаясь совладать с собой, – я не знаю, как с тобой поступить. Нельзя вот так просто исчезать. Что ты со мной делаешь?
Мне столько нужно ей сказать. Что мне жаль, безумно жаль. И что я исчезну снова. Что она должна мне поверить.
– Зря я тебя ударила.
Мама плачет, а я с ужасом понимаю, что не могу плакать вместе с ней. Больше не могу.
– Прости, Майлин. Я была не права. Но я уже ничего не понимаю. Как следовало поступить тогда? Что делать сейчас?
Надо что-то ответить, но я не могу выдавить из себя ничего вразумительного и лишь повторяю, запинаясь:
– Я… мне… я…
– Да, ты! – измученно восклицает мама.
Подойдя, она порывисто обнимает меня, утыкаясь лицом мне в плечо. Ее бьет дрожь. Хочу обнять ее в ответ, но руки трясутся. Мама сжимает мои плечи.
– Все крутится вокруг тебя. О других ты совсем не думаешь. Майлин, так больше нельзя. Да скажи ты хоть что-нибудь!
Я бы с радостью! Сама не хочу молчать, ведь это трусливо и нечестно. Однако я скоро брошу ее снова. Невероятный стыд наполняет меня, словно свинец.
– Сначала Вики, теперь еще и это. Снова и снова!
Ее имя… Нет, это уже слишком. Ах, будь у меня силы вырваться из маминых объятий, я бы это сделала.
Сзади тихо скрипит дверь, и мама пристально смотрит мне через плечо. Она как цепенеет. По ее телу пробегает дрожь, но затем она снова замирает.
– Не может быть…
Я киваю.
– Может. Я же обещала, что найду его. И нашла. В Лиаскай, мам.
Отстранив меня, мама неуверенно направляется к отцу, который стоит в дверях за спиной старухи. Да, в моем воображении наша с папой встреча проходила по-другому. И совсем иначе я представляла их с
Папа потрясенно молчит. Теперь, когда он снова стал одним целым, его трудно узнать. Он высокий, очень худой, но совсем не сутулится. Только сияющие голубые глаза остались прежними. Лицо у него за двенадцать лет постарело, а глаза – нет. Он смотрит на маму, не дыша и не моргая.
– Первым делом он подумал о тебе, мам, – вырывается у меня. – Его первым осознанным словом было твое имя.
Мама гордо останавливается перед ним. Я не вижу ее лицо, только сжатые кулаки. Ростом она ниже папы, но все равно возвышается над ним.
– Надо же, господин решил напомнить о себе, – твердым голосом произносит она. – Но я ему не верю!
– Поехали домой? – не прошу, а умоляю я. – Надо поговорить. Я все объясню.
– Мы поедем домой, Майлин. Мы с тобой, – заявляет мама, глядя на папу.
