Значит, это был подвал… Хотя, скорее, это напоминало Преисподнюю в восприятии средневековых живописцев. Осмотревшись, Пришвин увидел, что находится за решёткой в какой-то тесной камере. Тусклый свет от единственной лампочки, подвешенной где-то под потолком за пределами камеры, сюда почти не проникал. Но зато Костя смог различить, что находилось по ту сторону решётки: там виднелся узкий проход, за которым располагались такие же камеры, в какую был заключён и он сам.
Более того, Костя заметил, что там будто что-то двигалось: какие-то бесформенные тени, почти полностью поглощённые тьмой. Из камер до него донеслись приглушённые стоны и вздохи; казалось, они раздавались со всех сторон и в них было крайне мало от человеческого. Вполне определённым было одно: подвал оказался намного более оживлён, чем можно было себе представить вначале.
По спине Кости пробежали холодные мурашки. В этом промозглом месте не было ничего, что заставило бы его пробыть здесь хоть одну лишнюю минуту, и он что есть мочи закричал:
— Эй, здесь есть кто-нибудь? Я требую, чтобы меня выпустили! Эй, позовите профессора или доктора!..
Его голос отозвался эхом, которое поглотили безмолвные своды подвала, — и больше ничего. Только тихие шорохи и бессвязные вскрики из соседних камер стихли на минуту, словно он вспугнул невидимых привидений. Никто так и не отозвался членораздельно на его мольбу.
Очевидно, здесь не было даже охраны. Пришвин подошёл к решётке и, нащупав железные прутья, понял почему: настолько толстую и прочную решётку не сразу взял бы и автоген. Замок на двери камеры даже в полутьме впечатлял своей неприступностью и был способен охладить пыл любого заключённого. Однако Пришвин случайно нащупал на тяжёлой двери, видимо, сваренной из листов столь же прочного металла, что и решётка, глубокие вмятины, и это навело его на смутные подозрения.
Лишь теперь Костя до конца осознал, насколько серьёзны были намерения профессора. И если доктор и Савва Багров с ним заодно, то, видимо, придётся ему здесь оставаться до скончания времён. Возможно, Гриша Самойлов и выручит его, но сколько надо ждать, пока его приятель не подсуетится и приведёт помощь?
Пришвин решил обследовать камеру, по крайней мере, чтобы согреться в этой промозглой сырости и не дать конечностям занеметь. Он стоял на бетонном полу — в камере не было ни стула, ни самой примитивной койки. На его ногах осталась та же обувь, спортивные кроссовки, но шнурки из них были предусмотрительно вынуты, — знакомый по криминальным фильмам тюремный приём. Костя усмехнулся: его решили возможности даже повеситься.
Внезапно, ему послышался какой-то отчётливый шорох поблизости. Впервые его озарила тревожная догадка: возможно, он был не одинок в своей камере. Но радости эта мысль ему не добавила, — в этом шорохе было что-то настораживающее и даже пугающее. Какая-то причудливая тень как будто затаилась в дальнем углу и пока не спешила представать его взору.
Между тем в противоположном углу камеры тоже что-то шевельнулось и ползком бесшумно направилось к его ногам. Пришвин не смог рассмотреть, что это, и внезапно его обуял инстинктивный удушающий страх. Попятившись, он в ужасе прислонился спиной к решётке и замер, молча ожидая, когда приземистое ползающее нечто появится из темноты. У него перехватило дыхание, когда он разглядел, что приближающаяся тварь похожа на змею или, вернее, на её жуткую пародию. Вскоре нечто змееподобное подползло к его ногам, и Пришвин в изумлении уставился на своего бесшумного ужасающего соседа. Более странных существ он ещё не видел. Опытным герпентологам нужно было бы постараться, чтобы представить себе подобную особь, являвшую собой гремучую смесь ползучего гада и допотопной рептилии.
Скорее, оно напоминало древнюю амфибию, уродливого водного червя, вооружённого парой неповоротливых ласт, однако лишённого жабр — этакий скользкий головастик размером с детёныша тюленя. Существо ласково, как котёнок, потёрлось о ноги Пришвина и, расслабившись, улеглось тут же на полу. Костя сглотнул слюну, вряд ли в его жизни был более омерзительный момент. Он не удержался, с силой поддел существо ногой и одним ударом брезгливо отбросил его обратно в угол камеры; тварь отлетела и шлёпнулась об стену, словно сдутый кожаный мяч, — этого хватило, чтобы она навечно потеряла интерес к ногам Пришвина.
Костя с облегчением вздохнул; после этого отчаянного противодействия настырной твари ему будто стало немного легче дышать. На его руке не было часов, и он подумал, сколько мог пролежать здесь без сознания? Какое сейчас время — день или ночь? Однако здесь, в подвале, можно сказать, всегда царила только беспросветная ночь. Его головная боль понемногу стихала, но взамен пришло острое чувство жажды и голода. Пришвин чувствовал, что ослабеет ещё больше или, возможно, даже упадёт в обморок, если не сделает хоть один глоток воды.
