— Могу задать тебе нескромный вопрос?
— Если про мою сексуальную жизнь, засуньте его себе… — огрызнулась Одиль.
— Вот ненормальная, когда я так делал?
— Бывает, и святой грешит. Ладно, спрашивайте.
В голове крутилось много вариантов вопроса, Паскаль выбрал самый прямой:
— Почему ты пошла служить в полицию?
— Такая красивая девушка, хотите вы сказать?
— Перестань, я серьезно.
— Ладно, отвечу, если вы сперва расскажете про себя.
Паскаль оглядел темную улицу, заметил кота, роющегося в мусорном баке.
— Что ж, это будет честно.
— Итак?
— Семейная традиция.
— Ваш отец был полицейским?
— Нет, офицером в дивизии горных стрелков. Дед по маминой линии служил на таможне, по линии отца — в жандармерии. Я вырос в атмосфере уважения знамени, закона и долга защищать родину.
— Представляю себе уклад семьи, ваш жизненный путь был предопределен заранее.
— Как раз наоборот, девочка, родители видели меня преподавателем физкультуры. А я захотел стать полицейским.
— Почему?
— Тебе будет скучно: стремился защищать людей… Необъяснимый зов, неизбежное призвание… Глупый порыв, правда?
Одиль прервала его, заметно задетая:
— Не могу позволить вам так говорить, господин майор, меня охватило то же стремление — и я считаю его благородным.
— А! Тогда прости меня… А как ты пришла в полицию?
Одиль повернула к нему непроницаемое лицо.
— По убеждению. У меня армянские корни, мы знаем, что такое насилие.
Вспомнив историю расизма, Паскаль признал справедливость ее слов.
— Понимаю, твои предки пережили резню в 1915 году, в вас все еще не остыл гнев, должно быть.
— Не совсем так, командир, мы живем в настоящем, в стране, приютившей наш народ — на родине прав человека. И чтобы здесь не забывали высшие ценности, я и решила стать полицейским. Об эти ценности сейчас вытирают ноги — кроме вас, конечно, я вижу немало бед от страха перед не похожим на тебя человеком. А от страха до ненависти, от ненависти до холокоста рукой подать. Повторяю, мы знаем, что такое насилие.
— И ты пошла на службу, чтобы бороться против дураков?
— Нет, чтобы помочь им начать жить своим умом. Это не дураки, а трусы. Простых граждан втягивают в грязные интриги, иностранцы — разменная карта политиканов. Их паникерские крики разбудили зверя: по вине болтунов на всех углах только и разговоров, что о безопасности, как будто прежде о ней и не слыхивали.
— Я полностью разделяю твое мнение в этом вопросе. Но не вижу связи между службой в полиции и твоим крестовым походом.
Одиль прикрыла глаза, поверяя свои мысли:
— Люди, отвергаемые обществом — питательная среда для преступности. Преступность нужно искоренять, перестав выбрасывать людей за борт. В идеале, конечно. Я понимаю, что ее возможно лишь ограничить, но и это немало.
Идеалистические убеждения потрясли Паскаля — осмысленные, взвешенные, находящиеся от его собственных на расстоянии многих световых лет. И все же оба они были полицейскими на одном задании. Служивыми, с которых дерут семь шкур, застрявшими в машине на всю ночь.
— Задам тебе еще вопрос.
— Если того же сорта, что и первый…
— Что мы здесь делаем?
Одиль недоверчиво спросила себя, не шутит ли напарник.
— Ну как же, командир, охраняем Вайнштейна.
— Да-да, знаю, извращенца, недостойного ходить по свету.
— Так вы поддерживаете смертную казнь?
— Никак нет, категорически против… Хорошо бы сдох от какой-нибудь заразы…
— Уф, прямо от сердца отлегло… Но я прервала вас, что вы хотели сказать?
— Что куда лучше было бы, окажись мы дома. Вот уже двадцать лет я ночами слежу за всяким отребьем. Это начинает доставать.
— Нервный срыв?
— Нет, сорокалетний рубеж. — Майор натужно рассмеялся. — Ха-ха! Я тут раскидываю мозгами два часа и знаешь что? Покумекав, начинаю понимать Арсан. Она права, когда сравнивает людей с насекомыми.
— Видимо, есть причины для такого мнения?
— Железные, девочка… Жизнь не похожа на одежку, запасной не бывает. Понимаешь, мерзавцы, за которыми мы присматриваем, подобны моли: поедают то немногое, чем мы прикрываемся.
Морис, хозяин заведения, убрал со стола. Нагруженный сверх меры, принес всевозможные вкусности. Одобрительными возгласами собравшиеся встречали выставлявшиеся деликатесы: сочные финиковые шарики, миндальное печенье, лепешки с корицей.
— Угощайтесь! И чтобы ни крошки не осталось!
Захмелевший Вайнштейн потребовал овацию в честь ресторатора.
— Троекратное «Ура» Морису, королю кошерной кухни!
И громилы охотно исполнили просьбу. Морис пользовался всеобщей любовью, а еще умел держать язык за зубами.
— Король-то король, но какой ценой? Вот я — вдовец, недурная партия. Но гляньте-ка на мое брюхо, друзья. Какая женщина захочет такого толстого короля?
— Найдем, — заявил Самюэль. — Скажи, какие тебе нравятся, и доставим завтра же.
— Нет проблем, — подхватил Бернар. — Брюнетку, блондинку, рыжую — только выбирай, у нас полно товара.
— О, на масть плевать, лишь бы бережливая была. Не хочу расточительную, с первой женой хлебнул горя.
— Многого желаешь, — усмехнулся старик с маленькой сигарой в зубах.
