Сожженные мосты полностью

Если так подумать — он был одинок всю свою жизнь. Он был отбросом — так соизволил охарактеризовать его император Франц-Иосиф в свое время. Отбросом, а мать его была проституткой, так шептались о ней в высшем свете. Да что там шептались — в открытую говорили и слова эти шли, как поговаривали тоже от Франца-Иосифа.

Он вступил на трон, хотя до этого подписал отречение. Верней, отречение подписали за него — Франц Иосиф не желал видеть отбросы на троне. Потому то и выбрали его — выбор кстати был невелик. Страшная судьба была у Габсбургов — почти никто из представителей этой династии не умер своей смертью.

Восходя на трон, он поклялся забыть. Поклялся забыть унижения и насмешки детства, поклялся забыть травлю высшего света. Поклялся забыть — хотя забыть это было невозможно…

Как же быстро все разбежались… Как крысы…

Крысы…

Именно крысами и был весь венский свет — больше сравнивать было не с кем. Содомиты, содержанцы и содержанки, вселенские должники, вертопрахи — кого только не было при дворе. Заживо гниющая армия, которая по-настоящему так и не воевала Бог знает сколько лет. Когда два хищника — Россия и Германия жадно вцепились в Восток и в Африку — австрийская армия, не раз битая еще в прошлом веке скромно стояла в стороне. А император Австрийский Карл, как поговаривают, был больше озабочен, как сделать карьеру своей любовнице в Венской опере, при том, что у любовницы не было ни голоса, ни слуха.

А ведь опасность близка…

Анте Павелич… Практиковавший адвокат, великолепный юрист, хорватский националист и экстремист. Он родился на обильно политой кровью югославянской земле — и стоило ли удивляться тому, что к крови он испытывал большое почтение. Та земля снова требовала крови, она была ненасытна…

Сам Эрнст был в Загребе несколько раз. Он хорошо помнил один момент — когда он вместе с Павеличем вышел на балкон королевского дворца и толпа на площади в едином порыве вскинула руки… ведь они приветствовали не его, их владетельного монарха. Они приветствовали Павелича их поглавника, кровь от крови и плоть от плоти. И отдай Павелич приказ — они растерзали бы его в секунды, подобно львам на арене Колизея…

Негромкий стук в дверь прервал невеселые размышления монарха…

— Кто там? — раздраженно крикнул Эрнст.

В дверь просочился — именно просочился, а не вошел — лакей, согнулся в почтительном поклоне до земли…

— Ваше королевское величество, министр-президент, граф Сечен изволит почтеннейшее просить вашей аудиенции.

— Я пока никого не хочу видеть!

Откланявшись, лакей исчез.

Эрнст в возбуждении прошелся по кабинету. Затем подошел к письменному столу, открыл верхний ящик, достал из него тяжелый, увесистый револьвер Гассера. Тускло блеснули медью в барабане патроны, само ощущение рубчатой рукояти в руке, смертоносной тяжести оружия придало Эрнсту уверенности. Уверенности, которой ему сейчас так недоставало, особенно когда часы неумолимо отсчитывали время, оставшееся до конца ультиматума.

Улыбнувшись какой-то своей мимолетной мысли, Эрнст положил револьвер поверх лежащего на столе листа бумаги, исписанного вручную…

Ультиматум…