Муртаза, воспользовавшись тем, что конвоиры отвлеклись на секунду на свалку, изо всех сил схватил одного, а второму успел, поднимаясь, всадить спицу с обратной стороны коленного сустава, парализовав ногу и задев нервные связки. В этот же момент, полковник изо всех сил ударил ногами в дверь, выбивая ее из рук четвертого и тоже бросился в коридор. Под руку ему попался один из конвоиров, он был на удивление невысоким… но сильным, а полковник был смертельно уставшим голодным и злым… Они упали на пол, и полковник оказался сверху… и он гвоздил его, бил головой о бетон, пока тот не обмяк, и не перестал сопротивляться.
В коридоре грохнули выстрелы, два, один за другим…
— Открывайте камеры! Быстрее! Блокировать коридор!
Это была не тюрьма, это был стадион, и он совершенно был не приспособлен для содержания арестантов. Если в тюрьме взбунтовавшийся блок можно было быстро отрезать от остальных — то тут такой возможности не было.
— Поднимайся! — чья-то рука оторвала полковника от его жертвы, другая сорвала автомат, затем сунулась к пистолету — держи!
Полковник взял пистолет, ощутил его привычную тяжесть… потом посмотрел вниз, и понял что тот, кого он убил, растерзал на этот грязном бетонном полу был подросток. Подросток, которому кто-то дал автомат и головную повязку с изречением из Корана… и отправил убивать неверных. Может ли быть что-то страшнее этого[617]?
— Что встал, пошли!!!
Автоматные очереди хлестнули по ним на выходе из коридора и заговорили автоматы в ответ. Несколько человек упали и с той и с другой стороны — но из камер вырывались все новые и новые пленники, они бежали вперед… кто-то погибал под пулями, кто-то подхватывал их оружие, и продолжал стрелять… людской вал накатывался на еще живых защитников коридора… и их оружие тоже становилось трофейным… все больше и больше офицеров получали возможность умереть в бою, а не под пулями расстрельной команды… вместе с ними были и гражданские… но и они стреляли или просто умирали… Тех, кто защищал коридор — а среди них было несколько подростков — забивали ногами, не желая тратить патроны… кровь защитников исламской революции и кровь погибших в этом проклятом коридоре смешалась в одну жуткую, липкую, остро пахнущую густую массу, покрывавшую во многих местах пол…
Полковник, уже раненый, но не выпустивший свой пистолет шел в первых рядах, потому что был вооружен. Он уже успел убить двоих, одного там, у камеры, а одного из пистолета дальше — и продолжал идти вперед, сражаясь за свою жизнь до конца. Адреналин бурлил в жилах, и он не думал ни о чем, ни о народе, ни об убитых — только вперед…
Они выскочили на лестницу, там их уже ждали… в них начали стрелять… полковник тоже выстрелил… и увидел, как от его пули повалился на ступени коренастый бородач с автоматом, а из пробитой сонной артерии на стену хлынула кровь, раскрасив ее жутковатым багровым узором… кто-то упал рядом… но сзади напирали, и остановиться было уже нельзя. В самом низу в него попала пуля, и он устоял на ногах… а толпа вынесла его к выходу… где обычно собирались футбольные команды… а там были бородачи, уже успевшие занять позиции, и гражданские, кто с оружием, а кто с палками. И в едином порыве загрохотали автоматы с обеих сторон, и две толпы в порыве безумной ярости, топча своих же убитых, и живых ринулись навстречу друг другу…
Но полковник этого ничего не увидел, он не увидел того жуткого месива, когда исламисты-фанатики, с ножами камнями и палками, сметя собственную линию стрелков, ринулась на восставших офицеров и сторонников шахиншаха. Он не видел этой бойни, как в безумном порыве убивали друг друга живые, стоя на ковре из мертвых, и кровь хлюпала под ногами, а патронов не было ни у той, ни у другой стороны и автоматы использовали как дубинки. Он не видел этого, потому что честно справлял офицерскую службу, и Бог избавил его от этого зрелища.
Полковник Реза Джавад был убит.
Но так — погибнуть с оружием в руках, защищая свою жизнь — повезло далеко не всем.
