Созидатель полностью

Третий отметился лишь громким высокомерным смехом, четвертый вообще подал признаки присутствия лишь дважды, и оба раза это был обращенный к компаньонам призыв начать уже по-настоящему запугивать хозяев дома.

Самих запугиваемых было трое: Тимофей, его младший брат Яков и сын Якова Глеб. Андрей хорошо помнил Тимофея по разговорам перед заселением сюда и во время работы над своей первой картиной для Иннокентия. Больше Андрей ни разу не видел главу семейства, однако до него доносились разговоры, когда Тимофей останавливался тут на день-другой. Андрей, слыша высказывания Тимофея, успел несколько раз поменять мнение о нем. Хозяин дома побывал в его представлениях и добропорядочным семьянином, и домашним тираном, и одержимым дельцом, безразличным к чаяниям близких. Слова, которые он произносил теперь, заставляли отнести его к жалким, невразумительным пустословам. Тимофей дошел до нервического лепета, объясняя, почему неправильно обвинять его в нечестном присвоении собственности. Но четверо враждебных мужчин только потешались над его доводами и требовали все бóльшую сумму компенсации.

Двое родственников Тимофея были хуже знакомы Андрею, но он все равно быстро узнал их голоса. Яков редко бывал здесь и запомнился Андрею разговором, который вел однажды с женой Тимофея: о несерьезном отношении ее супруга к воспитанию детей. Теперь Яков повторял односложные фразы о том, что вероломно проникшим в их дом людям еще достанется от правосудия. Каждый раз он слышал в ответ презрительное умолкни, тварь. Голос Глеба звучал здесь последний год намного чаще, чем голос Якова, – когда тут собирались молодые люди из числа членов семейства и их друзей, предпочитающие все‑таки пристойные вечеринки. Глеб ничем не запомнился Андрею: просто юноша, который любит посещать какие угодно мероприятия и пробовать разные вина. Однажды он заглянул в мастерскую Андрея и, посмотрев на картины, пафосно произнес: о, это и есть та самая раскрученная мазня. Теперь он лишь судорожно проговаривал реплики в духе вообще‑то я тут ни при чем или вы не лучшее место выбрали для таких разборок. Его полностью игнорировали.

Переговорная фаза конфликта длилась примерно десять минут. Затем события приняли намного более острый характер, и за ними стало труднее следить. Кто‑то совершил одну за другой несколько коротких перебежек, до ушей Андрея донеслись резкие шорохи, звуки падения предметов на пол, выкрики – смотри за ним, эй, обернись. Последовало три выстрела, один из участников конфликта оказался ранен – пространство наполнил истошный мученический возглас. Боль исказила голос раненого, поэтому Андрей не смог понять, в кого именно попали. Затем по разу в пять-десять секунд раздалось еще пять выстрелов, в результате которых никто не пострадал, одновременно противоборствующие совершали новые перебежки между разными укрытиями. Очередной выстрел прозвучал еще примерно через полминуты, в то же мгновение воздух сотряс оглушительный грохот разбившегося окна. И сразу наступило затишье. До Андрея доносились тревожные шепоты, но он не смог разобрать ни слова, а только интонацию ужаса и безысходности, подтвердившую, что сейчас, когда страсти немного улеглись, участники столкновения смогли уже всецело проникнуться пониманием, сколь судьбоносными для них могут быть следующие несколько минут, как сильно может сказаться на их перспективах увидеть следующий день одно неверное движение, один миг неловкости. И едва ли им в жизни часто приходилось в столь же тягостных и подавленных чувствах сожалеть, что они не могут отмотать время назад на десять, двадцать минут, на один час.

Очередные два выстрела прекратили тишину, а в самом скором времени участники конфликта переместились в другую комнату. Пусть они были вынуждены покинуть свои укрытия для перебежки, ничьи выстрелы в ту минуту не пришлись в цель.