Прощание дается тяжело нам обеим. Не только потому, что подруге безумно тревожно оставлять меня в такой момент, но и потому, что за это время мы слишком привыкли к друг другу. Мы около получаса сидим на террасе и все оттягиваем момент, когда обнимемся в последний раз. Неизвестно, когда удастся снова увидеться, однако Софи оптимистично строит планы на Рождество.
– Я не хочу уезжать.
– Так боишься, что я снова вляпаюсь в неприятности? – Я вяло улыбаюсь, шутка выходит тусклой.
Софи поворачивается ко мне без тени улыбки.
– Я в принципе не хочу уезжать. Не только из-за тебя. Здесь… все так по-другому. И дело не в Сиэтле. Просто… я впервые дышу так свободно. Впервые так долго никому ничего не доказываю, не воплощаю в жизнь чужие мечты, не иду по протоптанной кем-то дорожке.
– К свободе быстро привыкаешь.
– Угу. – Софи вздыхает, накидывает на плечи яркую ветровку. – Не представляю, как смогу вернуться туда и снова рвать задницу, чтобы угодить маминым амбициям и достичь каких-то высот. Строить из себя ту, кем не являюсь. Хихикать как идиотка на людях и плакать под душем от одиночества. И все прочее…
Мне нечем утешить подругу. Я наслышана о ее матриархальной семье, где Софи выполняет роль исполнителя нереализованных стремлений своих воспитателей. Она – словно их лучший проект, который они вот-вот покажут на выставке. И чем ближе тот неосязаемый рубеж возраста Софи, тем сильнее мать и тетя пытаются довести ее жизнь до «идеала», которого не смогли достичь сами.
Когда я обо всем этом думаю, мне с трудом верится, что мы правда живем в двадцать первом веке. Выход из ситуации Софи только один, и он безумен, опасен и непредсказуем. Я не рискую говорить о нем вслух, поскольку она наверняка и без меня постоянно об этом думает.
– Что бы ни случилось, я буду с тобой.
– Спасибо, – тихо бормочет Софи и вдруг подмигивает. – А ты наберись-ка смелости и прыгай уже в объятия своему телохранителю. Он потрясающий. Теперь я увидела это своими глазами.
– Не буду я ни к кому прыгать…
– Ага, так и запишем, – Софи закатывает глаза.
Время поджимает. Подруга прячет лицо на моем плече и заключает в прощальные объятия так отчаянно, словно набирается сил для всего, что ей предстоит впереди.
Софи невероятно сильная. Не сомневаюсь, что она поступит правильно. И, смотря вслед уезжающей машине, я улыбаюсь и вытираю глаза от слез. Потому что точно знаю: однажды Софи все сделает по-своему.
Однако я не предполагала, насколько скоро.
Весь следующий день провожу как в коматозе, только поздним вечером наконец решаю выйти из комнаты. И именно в такой никчемный день испытываю кое-что абсолютно потрясающее. Потому что на своем посту около двери стоит Айден.
Его взгляд касается меня тенью, а я смотрю на его темную фигуру в полумраке коридора и чувствую, как сердце проваливается куда-то вниз и тонет в искренней радости. Подхожу к Айдену вплотную, смотря ему в глаза, и крепко обнимаю, прислонившись к нему целиком.
Сегодня он в спортивных штанах и майке, как во время наших тренировок – вероятно, хочет предложить новую. Огромным усилием я отодвигаю прочь мысли о том, чего стоило возвращение Айдена в этот дом, какие события позволили этому произойти. Я просто разрешаю себе это тихое счастье, ставшее возможным благодаря его присутствию. Руки Айдена бережно прислоняются к моей спине.
– Папа все-таки вернул тебя в штат охраны?
– Да. Даже официально, хотя я настаивал на другом.
– Значит, ты снова мой телохранитель? – Я поднимаю голову и выдавливаю улыбку. – С возвращением.
Не думай о том, какую цену пришлось за это заплатить. Не думай, Мэйджерсон. Уже ничего не исправить.
– Мне очень тебя не хватало. – Слова срываются с губ быстрее, чем я их обдумываю.
Айден слегка наклоняется ко мне, чтобы тихо ответить:
– Мне тебя тоже.
Я не вижу ничего, кроме столь привычных черт его лица и глубины взгляда. Чувствую запахи, исходящие от его одежды: отголосок дезодоранта, нового спортивного костюма и далекий вкус его собственного тела.
А потом вдруг задумываюсь: а зачем? До какого момента я буду бегать от себя самой и от желаний, горящих в нас обоих? Можно списать все на мои давние страхи и проблемы, но, если быть до конца честной, уже давно настал тот момент, когда мое прошлое теряет силу перед настоящим. Поэтому… к черту.
Я пускаюсь в форсаж.
Телохранитель не сопротивляется моему порыву, когда я тяну его за собой в комнату. Взгляд серых глаз кроет в себе все то, что мучает и меня: с трудом сдерживаемое желание, приправленное смесью сомнений и страхов. Я закрываю дверь ногой, и свет из коридора пропадает, погружая нас в темноту.
От звука его дыхания неистово колотится мое сердце, а внизу живота разливается тепло. Остается только закрыть глаза, чтобы поцелуй затмил собой весь окружающий мир и сосредоточил все мое существо в конкретных сантиметрах кожи на губах.
