Человека, который привнес в мою жизнь краски, звуки, ощущения. Который упрямо и настойчиво вытаскивал меня из каменного кокона и который этого добился.
Я не защитил человека, которого люблю больше, чем могу осознать. Больше, чем заслуживаю. И больше, чем значит само это слово.
Я подбираюсь к ней почти ползком, потому что не могу встать. Судорожно блуждаю руками по телу Шелл. От одного взгляда на кровоточащую рану меня скручивает изнутри. Мое солнце пытается дышать, и с каждым рваным, отчаянным вдохом, за который она борется, кровь рывками течет из раны.
Нет… Нет. Нет! НЕТ!!!
Так не должно быть.
Меня ломает изнутри. Не справляюсь с эмоциями, все мои плотины прорваны. Ничего не соображая, я все еще полон уверенности, что все исправлю.
– Держись, держись, – выдыхаю я, скуля, словно закиданная камнями собака. – Сейчас будет легче, все будет хорошо…
Но я понимаю, что «скорая» не успеет приехать. У нас просто не хватает времени.
В какой-то момент признаю, что Шелл умирает.
Наклоняюсь к ней, держа в своих руках. Горло разрывает рыданиями, и я вою, не в силах успокоиться. Я никогда,
– Пожалуйста, не оставляй меня, пожалуйста, – кричу я сквозь рев. – Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю…
Мистер Мэйджерсон падает рядом на колени, обессиленный, будто выпотрошенный без единой раны. Его взгляд пуст.
Держу ее в своих руках, и как никогда прежде она кажется мне такой маленькой, хрупкой. Не могу представить, откуда Шелл всегда брала столько силы, смелости и воли. Как она была такой отчаянной и храброй, что шла напролом, наперекор всему.
– Айден!
От удара по затылку я будто выныриваю из агонии. Шарлотта Кэррингтон стоит прямо надо мной, краснея от гнева. Поражаюсь силе этой женщины. Даже плача, она все еще остается в трезвом рассудке. Этого не смог сделать я.
– Быстро поднял ее и в машину! Живее! Я уже вызвала «скорую», езжай навстречу. – Она прикрикивает на меня, одним своим голосом придавая сил. – Бегом, Фланаган!
Когда я заставляю себя встать и поднимаю Шелл на руках, она никак не реагирует, хотя ей, должно быть, очень больно. Ее молчание сковывает мне грудную клетку, и я собираю все силы для того, чтобы просто идти. Как можно быстрее.
Краем глаза я вижу Питера. Идиот скулит на полу, закрывая голову руками, и переживает последнюю фазу нервного срыва. На Габриэля Уилсона не оборачиваюсь. Потому что если взгляну на этого человека, то не успокоюсь, пока не разобью ему голову.
Я кладу Шелл на задние сиденья так бережно, как только могу. Рву ее футболку снизу, быстро накладываю повязку на рану. Мои руки трясутся так сильно, что я не понимаю, все ли делаю правильно. Но не могу заставить себя проверить ее дыхание и пульс.
Я сажусь за руль. Как можно быстрее завожу машину и, не пристегиваясь, давлю на газ. Колеса вязнут в рыхлой почве, но я вывожу машину на прямую траекторию. Внимание полностью фокусируется на управлении автомобилем, сглаживая шоковое состояние, но все остальное, из чего я состою, вопит от боли и ужаса. Молюсь, не зная кому, и не понимаю даже, что конкретно прошу.
Перед моими глазами всплывают воспоминания, все – от начала до конца.
Помню, как увидел ее в первый раз. Испуганный, мрачный котенок, который шипит, когда его пытаются покормить. Такой она мне казалась – и такой была на самом деле, пока не привыкла к безопасному дому. Я помню, как был в тихом ужасе от состояния, в котором она пребывала и считала это нормой.
Помню ее гнев и норов, за которыми крылся страх. Помню, как терялся, как хотел избавить ее от этого абсурдного чувства, которого не должно быть, пока я рядом.
Как же она злила меня некоторыми своими выходками. Но свой гнев я научился укрощать раньше, чем держать в руках оружие. Единственный раз, когда я не сдержал эмоции, повлек за собой смерть.
Теперь же просто не успел.
Так был ли смысл в том контроле, к которому я приучил себя?
С течением времени все становилось только хуже. Я следил за возрастающим желанием защищать, оберегать и заботиться, которое не имело ничего общего с моей профессией. Каждый раз, когда я смотрел на нее, что-то внутри меня умирало и перерождалось снова. Я всегда старался придерживаться рабочего этикета, стремился не допустить лишнего, пока этим лишним не стало мое сопротивление.
Пока я не набрался достаточно смелости для того, чтобы признать: я влюбился.
Влюбился окончательно, бесповоротно, и пустил в эту привязанность такие корни, что вырвать невозможно. Даже если бы Шелл меня отвергла, даже если бы я послушал голос разума и разорвал бы с ней контакт до конца, я бы все равно остался по самое горло в плену этого чувства. У меня не было ни шанса. Она забрала их все, когда ступила на порог гостиной и посмотрела на меня, как на цербера без цепи.
