Лия вздохнула и бросила партитуру на крышку пианино. Все дело в том, что она отлично понимала Рейчел… понимала суть проблемы. Сама Лия тоже не хотела бы сидеть в тесном шкафу с человеком, который ее не слышит. Но это же ребенок! Разве можно не любить Амели? Сама Лия без всяких жалоб послушалась бы и была бы благодарна бабушке за приют. За то, что она спрятала ее.
Лия знала: Рейчел ничего не заслуживала… а раз так – не могла ни на что рассчитывать. Но сама Рейчел, похоже, ожидала, что все бросятся выполнять ее прихоти, ее желания. Сестра не говорила ничего подобного, но Лия была уверена, что она чувствует себя выше всех… даже выше бабушки.
Достаточно того, что она назвала их платья провинциальными, а уклад жизни – отсталым. Рейчел ахнула, когда поняла, что Лия не умеет краситься, не разбирается в моде. Она морщилась, глядя на добротные туфли Лии – туфли, которые носили все немки, шагая по мощеным улицам, взбираясь по крутым склонам холма.
Лия опустилась на стул перед пианино. Еще она должна признаться… по крайней мере, хотя бы себе самой, что она не очень любит свою сестру.
– Фрау Гартман, вам нехорошо? – Неожиданно на пороге возник Максимилиан Гризер в новенькой форме гитлерюгенда. Через секунду он был уже рядом с Лией. – Я могу вам чем-то помочь?
Смутившаяся Лия встала, чувствуя себя в присутствии молодого человека на удивление неуютно.
– Ничем, Максимилиан. Я просто немножко устала, вот и все. – Она поправила ноты. – Боюсь, ты не вовремя. Ты что-то хотел? С минуты на минуту придут дети.
– Я хотел быть вам полезен. – Юноша подошел ближе… слишком близко. – Пока герра Гартмана нет, вам, наверное, время от времени нужна помощь.
Лия обошла пианино, направилась к письменному столу.
– У меня все хорошо, Максимилиан. Спасибо за беспокойство.
Юноша не отставал.
– Ради вас, фрау Гартман, я готов сделать что угодно. Надеюсь, вы это знаете. Я полностью в вашем распоряжении.
В класс тихо вошел отец Оберлангер, приходской священник.
– Спасибо, Максимилиан, но мне ничего не нужно, – ответила Лия. – У меня сейчас урок. А у тебя, наверное, есть другие заботы.
Гризер выглядел задумчивым и несчастным, но в конце концов кивнул.
– Только позовите.
Лия отвернулась, съежившись от его взгляда и откровенного любопытства отца Оберлангера.
Когда юноша ушел, отец Оберлангер произнес, оставаясь на месте:
– Надеюсь, юный Гризер вам не докучает. Партия прислала несколько членов местного гитлерюгенда, чтобы они присутствовали на службе. Не стоит его избегать.
Лия понимала, что это означает: власти хотели следить за теми, кто посещает церковь, за представителями духовенства. Отец Оберлангер ходил по лезвию ножа: с одной стороны, боялся вмешательства партии и доносов, с другой – вынужден был сотрудничать с ними, чтобы сохранить как можно больше свободы для церкви.
– Мне неловко в его присутствии, отче. Не уверена, что он ведет себя подобающе.
Священник вздохнул.
– В наши дни, насколько я могу судить, только гестапо знает, что подобает, а что нет, фрау Гартман. – Он собрался было уйти, но задержался у двери. – Постарайтесь не перечить Максимилиану. Это только… усложнит ситуацию. Эти юные гитлеровцы такие самодовольные, но на самом деле безвредные.
Через несколько минут в дверь класса нерешительно постучал курат Бауэр – он не был уверен, стоит ли беспокоить фрау Гартман, которая, похоже, молилась перед приходом детей. Отец Оберлангер пожаловался ему на нежелательное внимание к учительнице со стороны Максимилиана Гризера. Ей уж точно такое внимание было не нужно. Курат затаил дыхание, молясь о том, чтобы дети не вывели Лию из себя и не превратились в маленьких дьяволят, какими их представляла фрау Фенштермахер.
– Фрау Гартман! Я могу войти?
Она подняла голову, и курат заметил мокрые следы на ее щеках. Лия стыдливо вытерла слезы.
– Простите, курат Бауэр. Через минуту я успокоюсь.
– Не стоит стыдиться слез, фрау Гартман. Я и сам порой плáчу.
– Вы?
– Священникам тоже бывает грустно.
– Да… да… конечно. – Лия откашлялась. – Сейчас много поводов для грусти.
– Да, – кивнул курат. – Много. – Он стянул шерстяной шарф с большой деревянной прямоугольной коробки – коробки с красками, которую подарил ему сын Леви.
В глазах Лии вспыхнула признательность.
– Вы жена резчика по дереву, – улыбнулся курат Бауэр. – И разбираетесь в прекрасном.
– Изумительно! Какой цвет, структура! – Она провела рукой по гладкой поверхности. – Это масличное дерево?
– С самих Иерусалимских холмов. Отличная работа, никаких шероховатостей. Никогда не видел ничего более совершенного.
