Дело в том, что Санторини не просто место «со славным прошлым», но с прошлым, которое должно особенно впечатлять: по всем признакам, тут за 3600 лет до нашей эры существовала цивилизация, и соответственно тут раскопан город с улицами, площадями и домами, некоторые в три этажа, с двойным водопроводом для холодной и горячей воды и даже уборными со сливом. И, разумеется, тут фрески, причем совершенно не похожие на греческую мифологическую классику: никаких богов, но сцены из жизни, рыбаки, лодки, играющие в воде дельфины и дамы на пляже под навесами. Все это должно, как утверждают туристические книги, впечатлять воображение даже больше, чем раскопки Помпеи, но, увы, нам этот раскопанный город повидать не удалось, время экскурсии не позволило. Равно как нам не был показан кратер вулкана, из которого произошло в шестнадцатом веке до нашей эры самое крупное за историю земли (как сказано в путеводителе) извержение, уничтожившее не только описанный город, но и погрузившее значительную часть суши под воду (откуда, как утверждал путеводитель, пошла легенда об Атландиде). Таковы были последствия выбранного нами способа посещения Греции. Впрочем, про раскопанный город и про вулкан нам было рассказано нашим гидом, верзилой в два с лишним метра по имени Теофилус Степанопулос, и для меня это было гораздо лучше, потому что интересней. Что мне были фрески на стенах раскопанных квартир? Я прекрасно помню, что Помпеи произвели на меня скорей удручающее впечатление: я вторгался в чью-то натуралистически каждодневную жизнь, и это было неинтересно, полупорнографические росписи стен квартир не несли в себе никакой эстетической ценности, обывательство везде одинаково. Или опять-таки кратер вулкана: ну заглянул бы я в него, ну, может быть, даже удивился бы на мгновенье ширине кратера, который, впрочем, все равно давно залит морской водой… Между тем как на рассказ Теофилуса Степанопулоса я мог отреагировать гораздо живей, потому что тут в какой-то степени раскрывался передо мной человек, даже если он излагал заученный текст. Теофилус говорил глухим голосом, отрывистыми фразами и как бы небрежно, а между тем он закидывал в тебя на удочке своей манеры ощущение, будто он преувеличивает. Преувеличение настораживает ушки на макушке у слушающих именно тем, что пробуждает в них недоверие и, как следствие, критическое мышление – вот уж к чему, вообще говоря, не склонны стандартные туристические уши, в которых живет приятная лень бездумья и почти детского доверия. Во мне тоже такая лень жила, только по обратной причине – ввиду полного отсутствия туристического интереса. Однако как только я усек, что в речи гида присутствует определенного рода претенциозное вдохновение, я стал прислушиваться, и его рассказ помимо воли оживал во мне. Помимо воли я становился соучастником рассказа Теофилуса, поскольку насмешливо оспаривал его. Вот он хвастливо говорил о том, что на Санторини уже в медном веке существовала высокоразвитая культура, вот во мне оживало пренебрежительное возражение, и поскольку я ощущал, что мое возражение еще менее субстанциально, чем речь Теофилуса, мы с ним становились на одну ногу, уравнивали друг друга в наших страстях, и я помимо воли активно (вовсе не туристически) усваивал безразличные мне факты далекого прошлого.
Но в голосе Теофилуса, кроме хвастовства, была еще нота, которую я сперва не разобрал, хотя и ощутил. Хвастовство – что в нем особенного, тем более в греческом хвастовстве. Но другая нота была нечто личное, его, Теофилуса, собственное. И ее сформулировала моя жена, прежде чем я сам смог сообразить.
– А этот Теофилус социалист, – сказала жена, и я, все еще не понимая, переспросил:
– Социалист?
– Ну да, ты что, не слышал, как он рассказывал о церквях, что в этом городке тысяча шестьсот жителей и восемьсот церквей?
Штука была в том, что наш гид только что рассказал нам, что пользование электричеством облагается налогом, но что церкви от налога освобождены. И небрежно, как в сноске, добавил, сколько в городке, который мы проезжали, и вообще на всем острове церквей – выходило, каждый второй дом был церковью. И указал на маленькие кресты на домах.
– Ну и что, почему сразу социалист?
– Ну так, и вообще, – неопределенно сказала жена, чисто по-женски.