Совсем не думая о том, я был изрядно подготовлен к встрече с Грецией – разумеется, не античной. Оказавшись здесь в толпе, сталкиваясь с людьми в разговоре, даже самом мимолетном, я ощущал что-то знакомое и даже близкое, и даже очень напоминающее – вот странность! – одновременно Одессу и Россию. Впрочем, это было понятно: по южному темпераменту та самая «тонкая кожа», которая в России маскируется северным темпераментом и демонстрирует себя только после долгих, желательно под водку, объяснений в любви, вздергивала головой, хмурилась взглядом при малейшем неделикатном к ней прикосновении. На острове Миконос, куда мы пришли вечером, нам было предоставлено несколько часов бродить по прибрежным улицам, которые были специально для этого предназначены. То есть предназначены, чтобы туристы бродили от магазинчика к магазинчику, или от бара к бару, но меня это чрезвычайно устраивало. Я собирался найти интернет-кафе, чтобы проверить почту (на корабле взялись драть за пользование интернетом нелепые деньги), но главное –
Так вот, сойдя на Миконосе на берег, я прежде всего нашел интернет-кафе и ринулся к компьютеру. В этом изрядно обшарпанном, напомнившем мне Россию, т. н. кафе было полутемно, и когда я принялся за работу, то увидел, что на клавиатуре, точно как у меня и как у всех нас, наклеены буквы, на этот раз греческого алфавита, да так наклеены, что латинский шрифт за ними почти не виден (впрочем, еще и потому, что темно тут было). Я, чертыхаясь и печатая почти вслепую, кое-как справился с почтой, и пошел платить молодому человеку за стойкой. Расплачиваясь, я, ухмыляясь, сказал что-то вроде, ааа, у вас буквочки наклеены на клавиатуре… Клянусь, не сказал ничего насчет темноты и не выказал никакого раздражения, но молодой человек все равно дернул голову и защитно напрягся, будто я предъявляю ему претензии, так что я тут же сказал, заискивающе улыбаясь:
– Это совсем, как у меня на моем компьютере, я ведь русский!
И молодой человек тут же совершенно изменился, заулыбался и совершенно расслабился. И как же мне приятно стало! То есть не то чтобы приятно, но как-то по-родному вышло (еще и потому, что обстановка своей бедностью слишком напомнила мне Россию, Восточную Европу или Ближний Восток). Точно так же, кстати, было и в другом кафе, в котором я смотрел футбол – больше оно напоминало просторный сарай, с тремя длинными обшарпанными деревянными столами и стульями, стоящими где попало (помню, у меня даже возникло странное, но отчетливое ощущение, что пол здесь должен быть усыпан опилками). Какая же тут была разница с ирландскими барами в Нью-Йорке, в которых я постоянно ошиваюсь, потому что ирландская телекомпания Сетанта транслирует матчи из Англии! Тут было еще одно различие: согласно незримому этикету, на Западе, если вы входите в бар, то следует что-то заказать, просто так смотреть матч как-то даже немыслимо. Конечно, теперь в России это, должно быть, известно всем, но, когда я в семьдесят пятом году эмигрировал невеждой из-за железного занавеса, я ничего такого не знал, и, как-то зайдя в битком набитый бар во время хоккейной игры между местными командами «Рейнжерс» и «Айландерс», постоял-постоял и не удержался, чтобы не выразить свое мнение (я презирал тогда канадскую манеру игры за ее медленность). Мое мнение не слишком понравилось, и мои рудиментарный английский и немыслимый акцент произвели на окружающих не слишком лестное впечатление. И тогда, что чрезвычайно нехарактерно для сдержанных англоязычных людей, на меня стали показывать пальцами и смеяться: смотри, он ничего не заказал и тычет нам свое русское мнение! Мне стало стыдно, я надменно стал объяснять, что непьющий, и демонстративно протянул бармэну несколько долларов – и он, смеясь со всеми, взял их, что составило уже крайнюю степень унижения!