Я стараюсь держать лицо, чтобы он не видел, как действует эта новость.
— Конечно, — киваю я. Конечно, мне не хочется, чтобы он куда-то летел, я боюсь расставаться с Егором, вспоминая нашу первую встречу. Но глупо цепляться за собственные страхи, почти все уже закончено.
Что может случиться плохого за эти два дня?
Ничего.
Только на сердце все равно тревожно.
— Господи, я всегда нервничаю перед полетом.
Слева — Вика. Насупленная, боящаяся самолетов.
Справа — иллюминатор, из которого я вижу яркое освещенное здание аэропорта, ряд цветных самолетов.
В кармане жжет переведенный в авиарежим телефон, где на почте одно-единственное нераспакованное письмо с результатами теста ДНК.
Я не могу пересилить и заставить себя его открыть.
Я уже улетал так, с разорванной в клочья душой. Улетал, потеряв почти полгода жизни, веру в людей и себя самого. Можно было обманываться сколько угодно, без Евы мне было хреново.
Для себя я решение уже принял. И вынужденная разлука с Евой только подтверждает его еще сильнее.
Закрываю глаза, вспоминаю нашу вчерашнюю встречу. Как тянется она губами, вставая на цыпочки, как смешно топорщатся антенки русых волос, когда я царапаю подбородком ее затылок. От нее пахнет уютом и свежестью, хочется зарыться, надышаться вдосталь, утащить с собой этот запах, чтобы доставать из закромов, когда совсем хреново.
Мы стоим с ней в полыхающем августе, во дворе чужого дома, и целуемся украдкою, как дети, боясь демонстрировать счастье. Точно оно незаслуженное, ворованное, а не наше собственное, которого каждый достоин по праву рождения.
Не так часто в жизни бывают моменты, когда слова не имеют особого значения, теряют всякий свой смысл. Там, в чужом дворике мы говорим друг другу гораздо больше, чем могли бы сказать вслух — прикосновениями, вздохами, поцелуями, объятиями.
Уезжать от Евы так сложно, полчаса, подаренные с барского плеча Арсланом, ничтожно малы.
Наверное, никто в этой жизни не смотрел на меня так, как делает это Ева.
Это подкупает, обезоруживает как-то. Ее хочется защищать, оберегать. На подвиги тянет, ей-богу, словно пацана малолетнего. Я не могу с собой ничего поделать, да и не хочу. Складываю оружие, скидываю доспехи, прекращая сопротивляться. Белый флаг, выброшенный над головой, развивается почти торжественно. Если можно открыть душу, я сделал это вчера, вручив от нее ключ в тонкие женские руки.
В голове крутится разговор с Арсланом. Мы уезжали от Евы вместе, на его автомобиле. Дикий квадратный короб, удивительно напоминающий своего хозяина.
— Когда это все закончится? — мрачно интересуюсь у него. В дела он меня не посвящает, на то есть основания. Мой мир — бизнеса, его — криминала. Да, они связаны, но Кесарю — кесарево, и я не лезу туда, куда не стоит.
Однако это не значит, что я не имею права знать того, что касается наших с Евой дел.
— Я думаю, скоро все решится.
— Я улетаю завтра ночью.
Мне важно, чтобы Сабиров понимал, — я не прощу ему Еву в случае чего. Да что там, я его достану даже по ту сторону жизни, и не важно, кому он молится, Аллаху или Будде, ад — это общий котел, в который сваливают всех неугодных, и я там буду тем, кто отыщет его первым.
— Надолго? — ненадолго отвлекаясь от дороги, он смотрит на меня темным нечитаемым взглядом.
— Два дня. Поклянись, что за это время с ней ничего не случится, — настаиваю требовательно.
— Ее охраняют мои люди. Они будут делать все возможное. Лети и не переживай, Егор, есть люди у которых что-то еще хреновее, чем у вас.
Я понимаю о чем он.
— Быстрее бы уже взлететь, — Вика смотрит в телефон, заставляя меня вернуться в реальность.
— Да, — отвечаю скорей из вежливости. Как женщина, она давно перестала для меня существовать, я разглядываю ее лицо и удивляюсь. Чужая, незнакомая женщина, с которой я спал, ел, проводил время. Я вообще жил тогда или что?
У нее звонит телефон, бросаю взгляд на экран, скорее нечаянно, и цепляюсь за знакомую комбинацию цифр. В животе ухает что-то неприятно, как при попадании в воздушную яму.
— Алло, — Вика прикладывает телефон к уху, а потом поворачивается ко мне, лицо удивленное, — это тебя.
Протягивает трубку, я беру ее, пытаясь заткнуть орущее внутри чувство.
— Слушаю.
— Это Арслан, — сердце грохочет так, что должно трясти весь самолет, я вцепляюсь в телефон, боясь уронить и пропустить хоть слово.
— Что? Что случилось?
Он отвечает коротко, но так, что меня прошибает, и все что я могу — это проматериться в ответ. Сбрасываю вызов, поднимаюсь, расстегивая ремень безопасности. Нужно выходить.
— Ты куда? Нельзя! — Вика хватает меня за руку, но я стряхиваю ее ладонь, как жука, морщусь.
Стюардесса, закрывающая над головами пассажиров багажное отделение, выставляет вперед ладонь:
— Сядьте, пожалуйста, мы готовимся ко взлету.
— Я должен выйти, — мотаю головой. Где ей остановить меня? Я сейчас готов сдвинуть самолет голыми руками, если придется.
— Нет, нет, нельзя выйти, вы что?