— Ага, я тоже, — хмыкнула Маруся и вернулась к работе, снова закусывая выплюнутый минут пять назад карандаш.
— Кто б сомневался, — усмехнулась я и пошлепала к себе — пора было баиньки, несмотря на то, что инспекция холодильника потерпела полное и сокрушительное фиаско. Ополоснувшись, я спустилась вниз — проверить, всё ли на кухне выключено после нашествия акулообразного мафиози, и была загнана в дикий транс зрелищем, открывшимся моему укуренному взору.
На месте Ямамото (и почему его все так любят?) восседал Хибари-сан, как всегда одетый в наглухо застегнутый пиджак, но вот рубашку фиолетового окраса заменила черная футболка, а галстук сгинул в неизвестном направлении. Перед ним стояла тарелка с еще вечером приготовленной мною темпурой, а в руках Главы сообщества любителей Дисциплины были палочки. Где он их надыбал, было не ясно: у нас их не было точно, в городке местном такое не найти, да и выглядели они так, словно он их самолично из веток выстругал. Но, надо сказать, выстругал аккуратно и красиво. На спинке моего стула восседала желтая канарейка и пела гимн школы Намимори. Я укаваилась вусмерть. Обожаю эту песню, особенно в исполнении Хибёрда!
— Asa tsuyu kagayaku Namimori no
Heihei bonbon nami de ii, — чирикал Хибёрдушка, и мне до безобразия захотелось подпеть, причем впервые в жизни мне было начхать на то, что мои завывания услышит кто-то еще. Хибари-сан вяло жевал остывшую темпуру, но явно знал о моем присутствии, потому что хмурился, а я не верила, что он бы хмурился наедине со своей канарейкой. Пушистый желтый комочек обернулся и воззрился на меня, прислонившуюся плечом к дверному косяку, умильно сверкнул глазками-бусинками, и тут меня пробило. Ну а что я могу поделать, если Ролл и Хибёрд — мои любимые герои «Реборна», животных я вообще обожаю до безобразия, а эта песня вгоняет меня в дикое умиление?..
— Itsumo kiowanu
Sukoyaka kenage, — продолжили мы петь дуэтом с Хибёрдом. Кстати, пою я, по моему скромному разумению, довольно неплохо — не Монсеррат Кабалье, ясен фиг, но и уши несчастных слушателей в трубочку свернуться не должны. Вот только Хибари-сану мое вмешательство явно не понравилось, и он перебил нас с Хибёрдом, чирикнувшим и тут же перелетевшим ему на плечо:
— Травоядное, что тебе надо?
— Обход территории делаю, — вяло отозвалась я, проходя на кухню и поджигая чайник. — Извините, что помешала.
Дисциплина-сама не ответил, вернувшись к вечерней трапезе, а я почувствовала одновременно расстройство от того, что мне не дали спеть одну из любимых песен с самой кавайной канарейкой в мире, злость на себя за то, что всё же «сорвалась» и таки вообще начала петь, и пробуждение моего почти никогда не дремлющего материнского инстинкта и желания заботиться обо всех и вся. Дурдом на выезде… Но с последним я ничего поделать не могла, а потому охамела и вопросила:
— Сделать Вам тамаго яки? А то Вы всё холодное, да холодное едите…
— Я разогрел, — бросил он, не глядя на меня.
— А если я приготовлю, есть будете? — не сдавалась я. Всё же он мне губу зашил, да так качественно, что, думаю, даже шрама не останется, а я его еще не поблагодарила…
— Обойдусь, — холодно бросил комитетчик без галстука, и я с тяжким вздохом полезла в холодильник. Выудив оттуда четыре калиброванных яйца, я достала из шкафа блендер и молча начала взбивать несостоявшихся цыплят в густую пену. Повисла тишина, нарушаемая чириканьем птички, но почему-то она меня не напрягала. Вот когда я с Франом осталась наедине, мне хотелось потрепаться, чтобы эту тишину хоть чем-нибудь заполнить, а с мерно жующим комитетчиком такого желания даже на горизонте не было, и я, умиляясь на весело чирикавшего Хибёрда, с улыбкой на губах готовила яичницу нашему Дисциплинарному извергу. Зашвырнув сахар и соль в пену, я продолжила благое начинание и пробормотала:
— Простите, у нас ни мирина, ни саке, ни соевого соуса не достать, так что без этого будет омлет.
— Я не пью и в еде алкоголь не признаю, — последовал лаконичный ответ. Вау… Начинаю еще больше уважать Главу Дисциплины. Вот уж точно человек от своих принципов — никуда.
— Здорово, — протянула я, тоже не любившая алкоголь и не признававшая его ни в каком виде. — Я тоже не пью.
Хибари-сан мои слова пропустил мимо ушей, а Хибёрд вдруг вновь запел. Я же проскакала к плите и начала печь блинчики из сей смеси, скручивая их в рулет. Отчаянно хотелось поддержать канарейку в ее благом начинании, но я не решалась — вдруг опять ее хозяин разозлится? Лучше не нарываться. Да и вообще, пение при посторонних — демонстрация твоих чувств, а это недопустимо, как говорил мой батюшка… В чем, в чем, а в этом он был прав: нельзя показывать людям, что чувствуешь — надо быть бодрой, веселой и жизнерадостной, ну и немного язвительной, потому что тогда никто не захочет копаться в твоей душе, решив, что она плоская и неинтересная, а сам ты глупый обрадушек…
— Травоядное, — вдруг обратился ко мне Глава CEDEF, и я неохотно обернулась, — твоя сестра — шулер?
Я нахмурилась и отвернулась к плите, поджав губы. Врать не хотелось, но и сестру сдавать — тоже.
