— «Мир прогнил», — прошептал Мукуро едва слышно, а его дыхание обжигало мою кожу. — «Мир испорчен. Он ничего не стоит». Вот что я думал, когда уничтожил семью Эстранео. Но подумай вот о чем: вспомни мои слова во время битвы в будущем. «Никто кроме меня не может управлять миром». Я помню то, что случилось в будущем и знаю, почему сказал те слова. Потому что сейчас я чувствую то же самое. Если в мире есть люди, отличающиеся от семьи Эстранео, такие, как десятое поколение Вонголы, я могу позволить миру существовать. Но не мафии. Точнее, я хочу получить контроль над мафией и, соответственно, над миром. Потому что тогда я смогу уничтожить тех, кто несет угрозу.
— И стать таким, как они? — скептически выгнула бровь я.
Его слова были абсолютным бредом, бредом параноика, зациклившегося на своих несбыточных мечтах, но… что-то в них было верным. Что-то не относящееся ни к его словам о мировом господстве, ни об уничтожении неугодных. «Мир прогнил, но если в нем есть такие люди, как десятое поколение Вонголы, он имеет право на существование». Разве это не верное утверждение?..
— Не совсем, — усмехнулся Мукуро. — Я не стану издеваться над слабаками, чтобы получить силу. Я просто уничтожу тех, кто несет угрозу мирно настроенным людям, не более.
— Это нереально, — пробормотала я. Он нес бред, мечтал об утопии, но я его понимала… Утопии всегда манят, и это печально, но понять его я могла. Сама когда-то мечтала о чем-то подобном.
— Ку-фу-фу, почему же?
— Потому что ты одиночка. А одиночка не может изменить мир, — убежденно ответила я.
Повисла тишина. Напавшие на меня наркоманы уже не издавали ни звука и просто вжимались в асфальт. Дыхание Мукуро обжигало мою щеку, а его тонкие пальцы, сжимавшие мои запястья, причиняли боль, но мне было на нее плевать — я ее даже не замечала. Я просто думала о его словах и о том, что привело его к ним. Что заставило его поверить в них. Что убедило в их правильности…
— Одному быть проще, — наконец выдохнул Мукуро и отстранился. Я обрела свободу, но продолжала стоять, не шевелясь, а затем тонкий всхлип одного из наркоманов вывел меня из состояния транса, и я медленно побрела к нему. Ладони его были изорваны в кровь, а сам парень сжимался в комок и едва слышно всхлипывал. По щекам его текли слезы. Я присела рядом с ним на корточки и тихо спросила:
— Мукуро, можешь выполнить одну мою просьбу?
— Смотря какую, — раздался голос у меня над головой. Странно, но в нем не было ни желчи, ни язвительности. Только настороженность.
— Покажи им… Вернее, пусть монстры скажут, что вернутся, если они вновь причинят боль людям.
— Ты так наивна! — рассмеялся иллюзионист. — Неужели ты и впрямь веришь, что их это остановит?
— Не знаю, но попытаться стоит, — пожала плечами я, вглядываясь в перекошенное от ужаса и безысходности лицо парня лет двадцати, и, заметив торчавший из кармана джинсов паспорт, осторожно выудила его и заглянула внутрь, стараясь не оставить отпечатков. — А потом я напишу заявление в полицию. Или просто попытаюсь через Машиных знакомых передать полиции информацию о них.
— Идеалистка, — пробормотал иллюзионист и взял меня за руку. — Идем. Они уже слышат то, что ты хотела.
Я встала и побрела за Мукуро. Он уверенно шел справа от меня, крепко сжимая мою руку и глядя прямо перед собой, а на лице у него застыло странное выражение: он словно боролся с собой, причем, похоже, безуспешно, и его это явно злило. Я бросила через плечо последний взгляд на наркоманов и, отвернувшись, уставилась в асфальт. Слова иллюзиониста не давали мне покоя. «Одному быть проще». Так-то оно так, и слова эти справедливы, но лишь отчасти, потому что в толпе я всегда мечтала лишь об одном — оказаться в одиночестве, но в компании сестер я понимала, что одиночество — это не панацея. Оно не может спасти, в отличие от настоящих друзей.
— Ты не прав, — прошептала я. — Потому что с друзьями — настоящими друзьями, которые не предадут и не подставят — куда лучше, чем одному…
— Все предают, — раздраженно бросил иллюзионист.
— Нет, не все. Просто ты не хочешь понять, что ни Кен, ни Чикуса, ни Хром не смогли бы причинить тебе боль. И не потому, что боялись твоей мести, не потому, что были тебе должны, не из-за любви Хром — просто они тебя ценили и верили в тебя. Вот и всё.
Мукуро резко остановился и, дернув меня за руку, развернул к себе. Его пальцы поймали меня за подбородок, и он, склонившись надо мной, прошипел:
— Говори за себя. Мысли других людей, тем более тех, с кем ты не знакома, тебе неведомы!
— Хорошо, — спокойно ответила я. — Я скажу за себя. Я не способна предать друга. И это не бравада. Это мой принцип жизни. И он сильнее твоей навязчивой идеи об уничтожении мафии.
Иллюзионист с минуту вглядывался мне в глаза, и до моего слуха начали долетать обрывки фраз, сказанные полными паники и ужаса голосами:
— Мы не будем… Никогда… Пустите… Не надо… Мы не будем… Обещаем… Не будем…
Я слабо улыбнулась, а иллюзионист отпустил меня и усмехнулся.
— Ты и впрямь странная.
— Знаю, — пожала плечами я и медленно побрела вперед по аллее.
