Я тяжко вздохнула и, подумав: «Ну и фиг с тобой, сам нарвался», — прижалась спиной к груди господина «Я сам по себе, а на других мне начхать, до тех пор, пока мне не захочется закатать их в асфальт». Он едва различимо вздрогнул, а я расслабилась и попросту решила получать удовольствие от своего любимого занятия — прогулки верхом. Торнадо изредка недовольно всхрапывал, мерно ступая по сочной зеленой траве, облака лениво плыли по глубокому синему небосводу, ветер едва различимо играл моими волосами, а на моем плече весело чирикал Хибёрд. Накатили умиротворение и покой, тихая радость и абсолютная уверенность в том, что всё будет хорошо. Почему-то с людьми я всегда беспокоилась о каких-то мелочах и думала, что непременно скоро произойдет какая-либо пакость, но стоило лишь мне сесть в седло, как проблемы исчезали и появлялась уверенность в завтрашнем дне. Странно, что она появилась и в этот миг, учитывая наличие у меня за спиной молчаливого спутника, но похоже именно его позиция «меня здесь нет и не было — у вас просто глюк» сделала свое дело, и я не воспринимала его как излишний в данном пейзаже элемент. На мои губы сама собой выплыла довольная улыбка, отчаянно захотелось петь, и я, начхав на присутствие посторонних, негромко запела гимн Намимори. Ну а что? Одна из любимых песен ведь, да и наличие на плече ее оригинального исполнителя сделало свое дело. Хибёрд, радостно чирикнув, присоединился к моим завываниям, и мы с ним дуэтом от начала до конца воспроизвели всю песню.
— Спасибо, Хибёрд, ты такая добрая няша, — прошептала я и закрыла глаза.
Канарейка чирикнула и куда-то упорхнула. Я открыла глаза и проводила ее разочарованным взглядом, но тут над моей головой послышался голос забытого мною комитетчика, и я от неожиданности аж вздрогнула:
— Он вернется. Просто он не привык, что его хвалят посторонние.
— Хибёрд… стесняется? — опешила я и обернулась на своего спутника.
Хибари-сан смотрел на удалявшегося друга с тоской и пониманием, на губах его играла легкая печальная улыбка, и я почему-то тоже улыбнулась. Ответом меня не одарили, и я, вновь усевшись ровно и прижавшись затылком к плечу местного Дядя Степы, заявила:
— Я вообще не люблю петь при посторонних. Не перевариваю просто. Даже при сестрах не пою. Так что я его отлично понимаю.
— Травоядное, — усмехнулся водитель коняги, — ты хоть понимаешь, что я, вообще-то, твое пение уже второй раз слышу?
Я вновь обернулась и растерянно на него воззрилась. Зря я это сделала, ой, зря, потому как вид моего провожатого вверг меня в дичайший афиг. Явив миру невероятнейший ООС собственной личности, Хибари-сан беззвучно смеялся, глядя на меня чуть снисходительно и с примесью понимания, ехидства и даже веселья. Мама, роди меня обратно! Неужто я это увидела?!..
— Ой… — пробормотала я, вызвав у этого царевича-несмеяна новый приступ беззвучного смеха. Отсмеявшись, он бросил:
— Ты мне, фактически, сказала, что я для тебя со стенкой сливаюсь.
— Неправда! — возмутилась я до глубины души и собиралась было отстаивать собственную позицию, как вдруг углядела в его газах лукавый огонек и поняла, что усмешка его — не надменная, а ехидная, и потому, усмехнувшись точно так же, съязвила: — А знаете, стеночкой быть не так уж и плохо — удобно. Никто к тебе не пристает. Это просто высшая похвала для настоящего разведчика!
— Нет, — резко посерьезнев и всё так же не отводя от моих глаз взгляд, ставший вдруг настороженным и полным сомнения, ответил Хибари-сан. — Это знак доверия.
Я улыбнулась и кивнула. Можете считать меня полной идиоткой, но я была согласна с ним, потому что лично для меня спеть при посторонних — нонсенс, а Хибари-сана я хоть и опасалась, но доверяла ему, потому что чувствовала на уровне интуиции, что этот человек не способен ни предать, ни подставить, ни причинить боль чисто из прихоти или из корысти — только если ты сам нарвешься. В черных глазах Главы Дисциплинарного Комитета на миг промелькнуло облегчение, а затем взгляд его стал как обычно холодным и жестким, и он скомандовал:
— Смотри вперед, а то упадешь.
— Это вряд ли, — ответила я, но послушалась и уютно устроилась на луке седла, глядя на линию горизонта. — Я же с детства в седле.
— Ты всю жизнь жила на ферме? — ни с того ни с сего проявило интерес к жизни простого смертного наше божество дисциплины.
— Ага, — кивнула я. — Мы сюда переехали, как только Ленке шесть месяцев исполнилось, так что я не помню какого это — жить в городе. Здесь такой чистый свежий воздух, что как только я оказываюсь в том рассаднике выхлопных газов, мне дышать нечем. Так что для меня представить жизнь в городе просто невозможно. Хотя, наверное, ко всему можно привыкнуть.
— Человек вообще существо приспосабливаемое, — почему-то печально произнес мой сопровождающий.
