— А учителя ты решила сначала подставить, использовав Лягушонка, а потом возвести в друзья и ополчиться против глупого земноводного помощника, — извратил всё до неузнаваемости этот изверг риторической и тролльской направленности.
— Фран, мы никогда не придем ко взаимопониманию, — поморщилась я и положила подбородок на ладони. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, а верить или нет, решай сам. Ненависть — это глупое чувство, которое только разлагает. Надо уметь прощать и принимать.
— Ты хочешь сказать, что умеешь? — протянул парень. — Тогда почему бы не простить того, кого ты хочешь придушить?
— А я его не ненавижу, — пожала плечами я, продолжая сверлить взглядом горизонт. — Я его презираю. Разница очевидна. Ненависть можно испытывать к сильной личности, которая заслуживает ярких эмоций. А вот презрение — это то, что невозможно превратить ни во что другое. Потому что это монотонное, слабое серое чувство, вызывающее лишь отторжение. Я не использовала тебя. Я лишь хотела помочь. А твои способности распознавать иллюзии стали частью общей работы по отваживанию от тебя Мукуро. Ты сам заработал этот выигрыш. Пусть и не весь, но его часть точно. Да, помощь тебе навязали. Но ты и сам участвовал. Потому «подачкой» это назвать даже у тебя язык не повернется, хоть он у тебя и без костей. Потому можешь меня ненавидеть, можешь презирать — мне всё равно. А хотя нет, вру. Мне не всё равно. Я не хочу, чтобы это было. Но если ты испытываешь эти чувства, я не собираюсь добиваться их изменения. Твое право. Так же, как и мое право — изменить ненависть, которую я испытывала к Рокудо Мукуро, на подозрительность и попытку его понять и принять. Не факт, что получится, но почему не попробовать? За прошлые грехи? А кто мы такие, чтобы наказания людям раздавать? Сами не безгрешны. Надо давать шанс на то, чтобы новых грехов не появлялось — ни у окружающих, ни у тебя самого.
Повисла тишина. Я смотрела на мирное голубое небо, а на душе скребли кошки. Ну вот, расстроили няшу, против шерстки погладили. Бедная я, несчастная, ага… Только вот я правду сказала, а верить или нет — дело Франа, и я его больше переубеждать не стану. Бессмысленно. Потому что это только его чувства и только его выбор. Наконец, сидеть в тишине мне надоело, и я решила ехать на объездку. Поднявшись с лавочки, я встряхнулась и потащила свои бренные кости к месту жительства моего верного черного непарнокопытного. Однако, что интересно, Фран свой суповой набор потащил следом, пристально сверля меня подозрительным взглядом зеленых глаз, а затем протянул:
— А в Варии была конюшня. Фальшивый принц вытребовал, чтобы доказывать, будто он настоящий, занятиями королевских особ. Лягушонок умеет держаться в седле.
— Хочешь прокатиться? — улыбнулась я, почувствовав вдруг, что на душе становится странно тепло.
Пару секунд Фран подозрительно на меня взирал, а затем в глубине изумрудных омутов промелькнула решительность, и он тихо сказал:
— Вы с сестрой похожи. Кажется, совсем разные, а в глубине души похожи.
— Тебе виднее, — пожала плечами я. — Ты у нас иллюзионист, натура тонкая, с интуицией дружащая. Тебе решать.
Фран двойное дно моей фразочки явно понял, и понял, что я имела в виду не только то, что сказала, но и нечто вроде: «Тебе решать, поверить мне, как ты поверил Маше, или нет — это только твой выбор». А потому он прищурился и заявил:
— Я своей интуиции доверяю, а она говорит, что вы похожи.
О как. Видать, наш бравый носитель Лягуха и впрямь решил попытаться в меня поверить. Что-то мне как-то совсем прям тепло и уютно стало… Я улыбнулась, кивнула и тихо сказала:
— Я рада, — Фран едва заметно кивнул в ответ, и я спросила: — Хочешь прокатиться?
— Почему нет, — протянул он. — Лошади — создания молчаливые и верные. А спутника можно и игнорировать…
— Или троллить, — рассмеялась я и начала седлать Торнадо, который уже успел отдохнуть от нашей тренировки. Я всегда расседлывала его после наших сомнительных подвигов на конкурном поле, давая возможность отдохнуть от сбруи, хотя, может, это и глупо. Вот и сейчас мой верный конь, бодрый и жизнерадостный, а также отдохнувший и явно всем довольный был лишен седла, а потому я поспешила исправить сие маленькое недоразумение.
— И тебе хочется, чтобы тебе язвили? Ты мазохистка? — озадачил меня Фран. Я призадумалась, а затем рассмеялась и заявила:
— Похоже на то! Печалька, Фран! Но факт. Кажись, и впрямь мазохистка.
— Теперь ясно, что учитель в тебе нашел, — съязвил наш тролль, усиленно косящий под земноводное. — Он садист, ты мазохист, идеальная пара. Будет пытать тебя иллюзиями, а ты будешь радоваться.
— Э, нет, спасибо, но ни того, ни другого сомнительного счастья мне не надо, — поморщилась я, заканчивая седлать коника. — Мне ни в иллюзии не понравилось, ни пара мне не нужна. Я лучше так, сама по себе.
— А Маша говорит, что самому по себе быть нельзя — надо быть с социумом. Врет? — съехидничал Фран, в чьих глазах промелькнул лукавый огонек. Бяка ты, Франя, ну вот просто бяка! Но такая милая бяка, что злиться на тебя невозможно…
