Когда я после очередного буйства Ури, приведшего к обильному кровопусканию нашему динамитному мальчику, эту «эпитафию» с траурной харей прочла, он долго за мной по полю гонялся, с целью пустить на колбасу. Впрочем, если б ему реально надо было, он бы меня в секунду изловил, так что, думаю, ему просто скуку развеять хотелось, а не злость выместить. Потому как, изловив таки меня, он вместо того, чтобы закопать мою бренную тушку заживо под яблонькой и превратить мои бесполезные останки в полезное удобрение, просто рассмеялся. Вот тогда-то я впервые и услышала его смех, а он у Гокудеры, кстати, очень заразительный, искренний и звонкий, несмотря на то, что он вечно дымит, как паровоз, и давно уже все легкие прокурил. Кстати, они с Тсуной-саном уже работали по отдельности, всю первую половину дня выгуливая лошадей, причем получалось у обоих просто отменно. Савада-сан перестал думать: «Ах, у меня ни фига не получится, конь сбежит и настанет конец света», — а Хаято с лошадьми нашел общий язык и отлично ладил, припрятав в задний карман брюк весь свой пафос и высокомерие и становясь рядом с ними просто «своим в доску парнем», правда, очень волевым и жестким. Но с нашими конями только так и надо было, так что подобное поведение лишь добавляло очков его авторитету перед нашими жеребцами. После обеда же Джудайме и его «Правая рука» топали к руинам, ставить опыты, хотя Хаято ближе к концу августа всё чаще оставлял Джудайме в лесу с Ямамото-саном и остальными первооткрывателями, возвращался на ферму, выуживал меня из кабинета и тащил на тренировки, делая вид, что он мой репетитор. У меня, кстати, начало неплохо получаться метать ножи в разные стороны, но до него мне всё еще было как до Луны пешком и с гирями в руках. Кстати, что интересно, за нашими тренировками иногда наблюдал челкастый Принц, который корректировал советы Хаято в сторону уточнения: всё же динамит и ножи — вещи разные. Он даже позволил мне несколько раз шваркнуть его стилеты на веревочках, но оказалось, что у них сильно смещен центр тяжести, а нити безумно мешают, и я не представляла, как он умудряется метать их, да еще и не царапать собственную шкуру об эти самые нити, потому как я после подобных экспериментов всегда была как после встречи с Ури в ранний период нашего знакомства, ну, руки мои, по крайней мере, точно.
Если честно, я этого шизика начала уважать, как бы странно это ни звучало, но не из-за его советов и мастерства писаря, и даже не потому, что он стал негласным лидером для наших работничков, и они его слушались беспрекословно — стоило лишь ему хоть слово сказать, как тут же всё выполнялось, и он нам с сестрами очень помогал, следя за дисциплиной и тем, как народ на ферме трудился. Я уважала его по иной причине, и у причины этой было имя греческого происхождения, означавшее «солнечная», то есть «Елена». Наш недокоролёк, птичка певчая, о ней и впрямь очень заботился, хотя проявлял это не в нарочитых действиях, а как-то странно, но неизменно выводя Ленусика из глубочайшей депрессии: то он утаскивал ее на какие-то прогулки, заставляя надевать бальные платья, срывая прямо с работы и нарушая весь процесс ее трудового дня, то он ей что-то заумное рассказывал на оккультную тематику или же повествовал о способах убийств, то устраивал нечто непонятное и, когда Ленка уходила в глубокую депру, начинал закидывать ее стилетами, вернее, метал их так, что ее не задевало, но заставлял двигаться в нужном ему направлении и неизменно приводил к какому-то месту на ферме, откуда потом слышался дикий ржач моей сестры, почти никогда не проявлявшей эмоции так ярко, и безумное шишишиканье самого Принца. Не знаю уж, что он в этих «пунктах назначения» припрятывал, надеюсь, не трупики наших работничков (а что? От Бэла можно ожидать!), но Ленку это всегда выводило из депрессий, и она даже становилась чуть более общительной, хотя это ей несвойственно. Поначалу я думала, что он ее просто жалеет, и однажды, отловив его, приперла к стенке, заявив, что лучше бы он свою жалость засунул куда подальше и не приближался к моей сестре, на что он расшишишикался и заявил:
— Неужели ты и впрямь думаешь, что Принц способен испытывать жалость или сочувствие? Или считаешь, что твою сестру и впрямь есть из-за чего жалеть?
Сказано это было таким тоном, что у меня по спине табун мурашек промаршировал, а Бельфегорище, излучая ауру абсолютного маньяка, добавил:
