— Принц знает, какой диагноз стоит у твоей сестры, но не считает это болезнью. И сочувствовать здесь нечему. Это просто ее особенность. А особенные люди Принцу интереснее серых и обыкновенных, годных лишь на то, чтобы стать его мишенью. Она не такая, как все, и потому Принц стал ее другом, но дело не в диагнозе — дело в ней самой. Она очень интересное существо. А ты лучше не вмешивайся. Потому что иначе Принц вынужден будет объявить тебе войну. Он не собирается лишаться друга из-за твоих сестринских амбиций. Если ты вмешаешься… — он сделал паузу, а затем вскинув руки к небу, завопил так, что я аж вздрогнула: — Кабум!!! Принц и тебя не пожалеет. Потому что за своего друга он превратит в кактус любого.
Он тогда ушел, а я еще два дня переваривала его слова и внимательно наблюдала за их общением, после чего пришла к выводу, что он сказал правду, потому как когда моя неуклюжая сестра падала, он не спешил поднять ее и спросить, как она себя чувствует, а лишь молча подавал руку, и то, если был совсем рядом, да и вообще, было видно, что он о ней заботится, но заботится ненавязчиво и несколько отстраненно, словно говоря: «Ты сама по себе, я сам по себе, но всё-таки мы друзья и мы рядом, идем параллельным курсом, но не пересекаемся». Он и впрямь с Ленкой не пересекался, но в то же время и не отдалялся, и, похоже, такая позиция ее более чем устраивала, а меня это заставило его зауважать, потому как я думала, что Бельфегор зациклен на себе, а оказалось, что он может действовать ради друга даже в ущерб своей собственной царственной пятой точке, и я даже начала задумываться, что, если так пойдет и дальше, есть шанс, что он наше пари выиграет, хотя до авторитета в моих глазах ему было так же далеко, как мне до него в мастерстве метания ножей.
Ко всему вышеперечисленному могу добавить, что по вечерам я нередко погружалась в сон наяву, потому как Фран, частенько приползавший ко мне «в гости» после ужина, показывал мне самые настоящие чудеса и явно этим наслаждался, потому как он был рад, что наконец-то его иллюзии не причиняют вред, а, наоборот, приносят радость и улыбки. О да, мой друган научился-таки по-настоящему, искреннее улыбаться, и я была безумно рада этому. Но, кстати, когда он спросил меня в первый раз: «Что ты хочешь увидеть?» — я ему абсолютно честно ответила: «Ничего, лучше просто поболтай со мной, потому как ты мне интереснее иллюзий и куда важнее». Его это тогда вогнало в жесткий афиг, который, правда, выражался лишь в недоуменном взгляде, но именно тогда-то Фран впервые и улыбнулся по-настоящему, во все «тридцать два — норма», а не натянуто и не краешками губ. Он мне поверил, а я поверила ему, и я точно знала, что уж кто-кто, а Фран-то точно мой самый настоящий друг, который меня никогда не кинет и не предаст. Собственно, что интересно, он умудрился получить задание и привел к этому наш диалог, который стоит вспомнить, чтобы объяснить всю странность, ну, или логичность его задания.
Однажды мы сидели на моей койке, и Фран учился показывать карточный фокус, а я руководила процессом, причем он был идеальным учеником — схватывал всё налету, а моторика у него была просто потрясающая. И вот, когда у него получился, наконец, этот самый фокус, я, обмахиваясь веером и сидя напротив парня по-турецки, в одной бежевой футболке и длинной, «в пол» плиссированной черной юбке, простонала:
— Фран, как тебе не жарко в этой куртке и лягушке?!
— Не скажу, что не жарко, но мне так привычнее, — протянул он пофигистично.
— Так на фига париться из-за привычки? — возмутилась я, начиная обмахивать его веером. — Снимай давай! Консерватор, блин!
— А тебе всё же не терпится увидеть стриптиз в моем исполнении, — съязвил парень. — Нельзя быть такой озабоченной в столь раннем возрасте. А то в тюрьме окажешься.
— С чего вдруг? — опешила я, аж перестав мельницу изображать.
— С того, что я несовершеннолетний, — выдал Фран и тиснул из моей лапки замерший у его носа веер. Я переварила информацию и, заржав и с наигранным интересом его разглядывая, вопросила:
— Слышь, чудо в перьях, а верней, в чешуйках, тебе что, всё же двенадцать, а это всё, вместе с начавшей у тебя недавно расти щетиной, грим иллюзионный?
— Нет, мне семнадцать, — со вздохом изрек парниша, пряча веер мне под подушку, — но, кажется, кто-то плохо разбирается в законах.
— Э, нет, — усмехнулась я. — Это ты в законах наших не разбираешься, дорогой мой фокусник, Дармидон Франович. Сто тридцать четвертая статья — педофилия, и сто тридцать пятая — растление, могут быть вменены только лицу, достигшему восемнадцати лет, за деяние, направленное против лица, не достигшего шестнадцати лет. Так что, пардон, но ты у нас тут пролетаешь, как фанера над Парижем! Даже если б я тебя, Боже упаси, в койку затащила — с твоего согласия, конечно — мне бы ничего не смогли вменить. «Мама — анархия, папа — стакан портвейна», — пропела я и грустно добавила: — Хотя я, вообще-то, не согласна, но больно у нас «развитая» молодежь пошла. Правда, не то место у них развивается, лучше бы мозги тренировали, ну да ладно.
