Мы с Франом синхронно ухмыльнулись, и я распахнула дверь. Отвечать он не стал — сарказм в моем голосе сказал ему, что подобными шуточками меня не заязвить, а отмазка: «Я шикарна, и пофиг, кто что думает», — прокатит в любом случае. Протопав к своему койко-месту, я рухнула на серебристое покрывало и простонала:
— Не хочу никуда ехать завтра!
— Почему? — вяло поинтересовался парень, усевшись в кресло, подтянув ноги к груди и начиная на нем крутиться, отталкиваясь от столешницы руками. Юла, блин…
— Потому что, хоть я и общительная, но универ терпеть не могу, — призналась я. — Понимаешь, я довольно упертая личность, уважающая только сильных, умных и храбрых людей, причем долгое время я общалась исключительно с… криминально-ориентированными гражданами, скажем так. Я привыкла, что всё решает сила, а живут люди по понятиям, а не по каким-то глупым условностям современного общества.
— А что тебя не устраивает в обществе? — вопросил Фран, заходя на очередной вираж. Тоже мне, Шумахер со склонностью к психоанализу.
— Да многое, — хмыкнула я и, уставившись в потолок, подумала, что ничего плохого не случится, если я этому волчку на кресле хоть часть правды расскажу, и потому я со вздохом спросила: — Фран, скажи честно, ты хочешь узнать с какого перепоя я так себя веду, когда нервничаю?
Повисла тишина. Скрип несмазанной телеги, точнее, кресла прекратился, и я поняла, что мой братан борется с собой и пытается преодолеть нежелание кого-то подпускать еще ближе, чем он был, и проявлять заинтересованность, а затем вдруг послышался скрип, и через пару секунд надо мной навис Фран, упершийся в матрас ладонями по обеим сторонам от моего фейса, и тихо сказал:
— Если тяжело, не говори. Но если хочешь поделиться, я выслушаю. Если дело во мне… Мне интересно, но я не хочу, чтобы тебе было неприятно или больно, так что только из-за меня не стоит этого рассказывать. Я же вижу: тебе неприятно вспоминать.
Вот за такие минуты вскрытия карт я и люблю этого охломона. Он хоть и прикидывается букой и ледышкой, в душе очень мягкий, белый и пушистый, так что то, что он мне эту часть себя всё же иногда показывает, как раз и заставляет меня верить, что вернее друга у меня быть не может. Потому я улыбнулась и, похлопав по матрасу рядом с собой, заявила:
— Да нет, если тебе рассказывать, то в принципе я, наверное, в депру не впаду. Если что, ты же меня из нее и выведешь.
— Иллюзией? — тихо спросил Фран.
— Не-а, — хмыкнула я. — Своей улыбкой.
Фран улыбнулся краешками губ и, выпрямившись, заявил:
— Тогда двигайся: ты занимаешь слишком много места.
— Хочешь сказать, что я толстая? — фыркнула я и переползла к правому краю койки, а затем уселась у изголовья, подтянув колени к груди.
— Я лучше промолчу, — глубокомысленно изрек парниша, и в него полетела подушка, но он ее ожидаемо поймал и уселся рядом со мной, тоже подтянув колени к груди, да еще и обхватив их руками.
— Я слушаю, — бросил он и воззрился на меня немигающим взглядом. Такое с ним бывало, лишь когда его очень интересовала тема разговора, и я, хмыкнув, решила всё же рассказать ему довольно большую часть своей ничем не примечательной истории. Ну, разве что моей глупостью она примечательна, но это мелочи, и не стоит акцентировать на них внимания.
