— Мой отец был главой клана якудза нашего города и прилегающих областей, — я ошалело воззрилась на комитетчика, никак не ожидая такого поворота событий, но он не заметил или, скорее, сделал вид, что не заметил моего удивления и продолжил: — Клан был небольшой и причислялся к бакуто, то есть деятельность его членов крутилась в основном вокруг азартных игр, хотя иногда не брезговали и контрафактом, но город мой отец просто обожал. Он следил за порядком в Намимори, члены клана обязаны были ловить и наказывать преступников — насильников, грабителей и убийц, а кодекс поведения, как и в большинстве кланов якудза, во многом имитировал Бусидо. Глава клана считался названым отцом всех его членов, а они были его назваными сыновьями, при этом собственные семьи их отходили на второй план. Никогда не предавать братьев, стойко переносить боль, быть готовыми к самопожертвованию ради клана, беспрекословно выполнять приказы старшего по рангу, не воровать у своих, не употреблять наркотики, не зариться на женщину своего «брата», не заниматься ничем, кроме деятельности клана, не вступать в столкновения с членами других кланов без приказа «сверху», не совершать насильственных или противоправных действий, не относящихся к деятельности клана, в отношении мирных граждан — это были основные постулаты нашего клана. Хотя слово «нашего» здесь неуместно: я не проходил обряд «посвящения» и был просто сыном босса, но якудза не являлся. Отец считал, что я обязан положить жизнь на защиту Намимори, и говорил, что это даже важнее, чем продолжение его дела. С рождения в меня в прямом смысле вбивали идеи о том, что я обязан защищать город и его жителей, а также доктрины якудза: подчинение слабого сильному, презрение к страху и боли, неотвратимость наказания за любой проступок, фатальность судьбы, принятие смерти как неизбежной данности, агрессивное поведение по отношению к тем, кто нарушает законы клана или территориальную целостность подконтрольной территории, если речь идет о чужаках из других кланов. Шрамы на моей спине — результат наказания за мои ошибки. Обычно за серьезную провинность якудза должны отрубить себе фалангу мизинца, но если проступок не столь серьезен, его наказывают, просто избивая. Вот и меня отец наказывал, а заодно приучал к боли и терпению, избивая вишневыми прутьями. Рядом с нашим домом росла огромная сакура, и он каждый раз, как я делал что-то не так, отправлял меня срезать прут и наказывал меня именно им. С тех пор я терпеть не мог сакуру, хотя всегда ходил смотреть на ее цветение, а после известных тебе событий я ее вообще возненавидел. Простых людей мой отец презирал, считая, что они необходимы лишь для выживания сильных мира сего, но говорил, что если они исчезнут, исчезнем и мы, а значит, мы обязаны заботиться о них, не жалея себя, потому что это нечто вроде постулатов гири, «долга чести», когда даже если тебе чего-то делать не хочется, ты обязан это совершить из чувства долга — например, если враг дарит тебе подарок на Новый Год, ты обязан подарить ему что-то равное по ценности, несмотря на свою ненависть. Отец был хитрым человеком и рассматривал людей, как источник средств к существованию, но в тоже время он до фанатизма обожал порядок и сам город — не жителей, а именно город. Он говорил, что если защищать жителей, они защитят город, а значит, мы обязаны им помогать. Благодаря политике, проводимой моим отцом, в Намимори не было ни одного дома, исписанного граффити, ни одной замусоренной улицы. Я перенял его любовь к городу, но людей начал не презирать, а ненавидеть, ждать от каждого удара в спину. Потому я терпеть не могу, когда до меня дотрагиваются — меня это злит. Кажется, что меня хотят атаковать или просто вторгнуться в мой мир, и мне это не нравится, — я вздрогнула, но ладонь комитетчика сжалась на моем плече, и я поняла, что для меня он всё же готов сделать исключение, и это делало меня до безумия счастливой. Вот только от истории прошлого Хибари-сана мне становилось очень больно…
