— Прости, — пробормотала я, а он беззвучно усмехнулся и сказал:
— Хватит извиняться. Ты винишь себя во всем и постоянно передо мной извиняешься. Неужели ты думаешь, что ты можешь принять меня со всеми моими, прямо скажем, не слишком приятными посторонним душевными качествами, а я тебя с твоими странностями не приму?
— Неправда, ты хороший, — как-то совсем по-детски пробормотала я, и комитетчик вдруг улыбнулся, осторожно перебирая мои локоны и крепко прижимая меня к себе.
— Ты, наверное, единственный человек на свете, который так думает, — ответил он. — И знаешь, я этому рад. Остальные — пусть боятся, ненавидят, обходят стороной. Они мне не нужны и неинтересны. А заодно пусть обходят стороной и тебя, — вдруг резко добавил Хибари-сан, и голос его стал жестким и властным. — Я не позволю кому-то причинить тебе боль, оскорбить или унизить, но и липнуть к тебе всяким травоядным я тоже не позволю, ясно? Ты моя, и я никому тебя не отдам.
— Дружить-то мне можно с Вонголой? — пробормотала я, подумав, что, кажется, попала в рабство, но зная, что друзей всё равно не брошу, а Хибари-сан, явно нехотя, пробурчал:
— Ты же упрямая, и если я скажу «нет», начнешь меня уламывать, — я мысленно хихикнула, радуясь тому, что он перестал злиться на эти мои попытки незаметно на него повлиять, а комитетчик чуть раздраженно заявил: — Так что ладно, поступай, как знаешь. Но если хоть одно травоядное посмеет распустить руки…
— Оно получит пинка от меня самой, — прижимаясь щекой к его груди, перебила я Хибари-сана. — Потому что я к таким вещам очень серьезно отношусь и вообще-то не люблю физический контакт, а уж учитывая, что… я теперь себе не принадлежу, простым возмущением с моей стороны такое поведение не ограничится.
— Правильно, — довольно кивнул Глава Дисциплинарного Комитета, а я осторожно спросила:
— Хибари-сан, а я… ну… Мы теперь встречаемся или…
— Что еще за «или»? — фыркнул он. — Естественно, встречаемся.
Я радостно улыбнулась и подняла взгляд, отрываясь от… своего парня (как это звучит-то странно, и если честно, совсем не подходит к образу главы CEDEF), и с удивлением обнаружила, что его скулы покрывает бледный румянец. Даже думать боюсь, на что моя моська похожа была — наверное, на помидор, ну или на вишню, и остается лишь надеяться, что я не напоминала вареного рака… Я отпустила пиджак комитетчика, который всё это время сжимала изо всех сил, и осторожно коснулась кончиками пальцев виска Хибари-сана. Он почему-то вздрогнул, но взгляд от моих глаз не отвел, и я, счастливо улыбнувшись, зарылась пальцами в его волосы. Они оказались на удивление мягкими и шелковистыми, хотя мне почему-то всегда казалось, что у японцев волосы должны быть жесткими, и я начала несмело перебирать черные, как смоль, пряди, разрушая идеальную прическу Главы Дисциплинарного Комитета.
Он довольно улыбнулся и, прижав меня к себе, сказал:
— Знаешь, это может показаться странным, но мое задание… Похоже, придется пояснить. Не люблю я разговоры… Ладно, объясню, как планировал. Если бы мне это задание дали с самого начала, я подумал бы, что надо мной просто издеваются, а тогда, у реки, у меня промелькнула надежда на то, что мечта моего детства и впрямь может стать реальностью. Шинигами сказали, что это возможно, и в качестве ее исполнителя я видел только тебя. Я уже тогда понимал, что ты мне небезразлична, но… не хотел говорить тебе об этом, потому что не знал, примешь ты меня, как кого-то большего, чем просто друг, или нет. А терять дружбу не хотелось. Но шинигами сказали, что надо работать, усердно работать, чтобы эта мечта осуществилась, и я растерялся, потому что не знал, как показать тебе, что ты мне важна. Но вчера, когда трое выполнили задания, я подумал, что, может быть, стоит просто сказать тебе, что я чувствую, а там — будь что будет. Не ради задания даже. Точнее, если бы ты ответила «нет», я бы его выполнить уже не смог. Но это не важно. Я попытался продумать то, что должен сказать. То, что сейчас сказал. Тебе ведь нужно было всё это услышать? Потому я решил пояснить. Хоть и не люблю разговоры. Только я всё равно сомневался, но когда тебе причинило боль то жалкое травоядное, я захотел убить его. Не забить до смерти из-за его предательства, а именно убить — жестоко и мучительно, потому что он сделал больно именно тебе, — он поморщился и шумно выдохнул, словно его весь этот монолог порядком утомил и вообще был излишен, но всё же закончил его, причем совсем не тем с чего начал: — Запомни, я никому больше не позволю причинить тебе боль, теперь постарайся быть сильной ради нас обоих, и если тебя что-то злит, как то травоядное, прицепившееся к тебе на улице, не молчи и сразу ставь его на место. А если не можешь, зови меня, будем разбираться вместе, поняла?
— Поняла, — пробормотала я, подумав, что всё же ему, наверное, тяжело вот такие длинные речи произносить, поэтому мысли и разбредаются, перескакивая на другие темы. А потому я тихо спросила, возвращаясь к изначальной теме разговора: — Но я так и не поняла, что за задание у тебя было. Скажешь или…
