— Когда мне было двенадцать, — продолжил глава CEDEF, — отец погиб во время его поездки в Токио. Это не было заказным убийством или разборкой якудза — в его машину врезался грузовик, управляемый нетрезвым водителем. Всё имущество перешло к матери, и она ненадолго стала лидером клана. Я тогда впервые почувствовал свободу и сказал, что ухожу из дома, потому что не собираюсь продолжать дело отца, но она ответила, что это не понадобится, потому что она больна — у нее нашли рак печени. Через два месяца она умерла, завещав всё имущество мне. Так как я никогда не входил в клан и не выполнял поручений отца, связанных с деятельностью якудза, мне не пришлось даже проводить обряд выхода из клана, хотя, подозреваю, что мать обговорила мой уход с членами клана заранее. С тех пор я жил один, но продолжал совершенствоваться во владении тонфа и следить за дисциплиной в школе. Перейдя в среднюю школу, я создал Дисциплинарный Комитет, куда, видимо, неосознанно, перенес основы поведения якудза, но так как я всегда считал преступную деятельность бакуто ничем не лучше простого грабежа, я решил, что основой Дисциплинарного Комитета будет соблюдение законов с учетом того, что преступников надо карать, пусть даже нарушая этот самый закон и избивая их. Клан моего отца возглавил хитрый, но не слишком ценящий город человек, и скоро Дисциплинарный Комитет стал главной силой правопорядка Намимори, сдвинув с этой позиции якудза. Если раньше с проблемами все шли к моему отцу, то к моменту моего перехода в старшую школу они стали приходить ко мне. Например, директор больницы постоянно обращался к Комитету за помощью. Закончив школу, я поступил на экономический факультет университета нашего города, хотя мог поехать учиться в Токио — знания позволяли. Но я не мог бросить Намимори, потому что этот город был самым важным в моей жизни. Вот здесь и скрыта мечта моего детства. Я видел лишь отношения, построенные на страхе и подчинении слабого сильному, а в голову мне вбивали мысли о том, что жить я должен ради родного города нашей семьи. Отец никогда не любил мать и всего себя посвящал клану и Намимори, мать, будучи членом клана, также не особенно интересовалась семьей. Я, по сути, был им нужен лишь как наследник их идей и мировоззрения. И я их унаследовал, идеи эти, вот только в детстве хотел, чтобы у меня когда-нибудь появилась настоящая семья, где не будут воспеваться насилие и жестокость, а будет царить мирная, уютная обстановка. Я видел, что матери плевать на отца, и уважает она его лишь как главу клана, а отцу было наплевать на мать. Я понимал, что если стану таким, как отец, меня никто и никогда не примет, и мои надежды на нормальную семью рухнут. Но я также понимал, что медленно, но верно становлюсь похож на отца, и это, если честно, меня злило. Вот тогда-то я и начал мечтать о том, чтобы меня приняли таким, какой я есть, и о том, чтобы у меня была самая настоящая семья… — он мотнул головой и чуть раздраженно уточнил: — Нет, я просто хотел, чтобы нашелся человек, который не будет меня опасаться и сумеет разглядеть всё, что я спрятал. И которому я сам смогу доверять. Но я перестал мечтать об этом после смерти отца: понял, что это невозможно. Только шинигами сказали… — на пару секунд глава CEDEF замолчал, а затем сказал нечто не имеющее отношения к предыдущей фразе — то, что он явно не хотел принимать: — Вот только даже в твоих глазах я вижу уважение и боязнь ошибиться, сделать что-то не так. Ты постоянно извиняешься передо мной, словно считаешь, что я не способен принять какие-то твои поступки, идущие вразрез с моими желаниями, и вообще явно меня опасаешься…
Последние слова Хибари-сан произнес тихо, задумчиво, слегка раздраженно, но очень печально, а я, подумав, что он и впрямь слишком долго закрывался от людей, чтобы понимать их без слов, грустно улыбнулась и негромко сказала:
— Ошибаешься. Я извинялась потому, что в меня, как и в тебя, вбивали определенные нормы поведения. Только в твоем случае это было лидерство, а в моем — наоборот, подчинение, — Хибари-сан обернулся ко мне и в его глазах промелькнуло удивление, а я решила, что принципы «гири» — это не так уж и плохо, и я тоже могу рассказать ему о своем детстве, потому что верю — он поймет всё правильно и не оттолкнет меня… Я уставилась на те самые безделушки, что только что сверлил взглядом глава CEDEF, а затем тихо заговорила:
