— Иди.
— Угу, — нехотя кивнула я, не отходя от него. — Спокойной ночи.
— И тебе, — ответил комитетчик и отпустил меня.
Я чмокнула его в щеку и помчала к двери, прихватив посуду и уже на выходе крикнув:
— Всем счастливых снов!
Ответом мне послужило радостное чириканье, довольное фырчание и вопль: «Киии!» — из-под кровати, а также слова главы CEDEF, отнюдь не раздраженные, но грозные: «Иди уже, а то опоздаешь!» Здесь правильнее было бы сказать: «А то так и останешься здесь, и я тебя не сумею выпроводить», — но кто-кто, а Хибари-сан меня выпроводить бы сумел, да и всю ночь тискать Ролла и петь песни с Хибёрдом, сидя возле главы вонгольской разведки, — не лучшее времяпрепровождение (хотя до ужаса приятное), если учесть, что мне в пять утра заступать на трудовые подвиги, а я и так уже полтора суток не спала. Потому я, скрепя сердце, поспешила в душ, а затем быстро заныкалась под одеяло, закосплеив гусеницу в коконе и подумав, что жаль, что эта гусеница в прекрасную бабочку не превратится, разве что в моль бледную, потому как Хибари-сан заслуживает куда большего, чем ничем непримечательная девчонка без намека на манеры и способности к боевым искусствам, из положительных черт выделяющаяся лишь любовью к животным и мягкосердечностью. Хотя, может, этого всё же хватит?.. Ведь главное, что он увидел во мне что-то хорошее, а не то, что сама я этого увидеть не могу, правда?..
Вот с такими мыслями я и заснула, а снился мне дом в японском стиле, сад камней и толпа белых ёжиков, летавшая за стаей пушистых желтых канареек над напоминавшим море белым гравием этого самого, дивного сада…
Конец POV.
«Тик-так». «Тук-тук». Часы — это сердце. Время — это пульс. После смерти пульс замирает. Сердце останавливается. Воцаряется тишина…
В большой мраморной зале не было слышно ни единого шороха. Даже шестеренки часов не издавали привычных людям звуков. Ведь в этом доме вообще не было часов. А время замерло, вместе со сломавшимся механизмом жизни. Ведь в этом мире жизни не было никогда…
Воздух, холодный, свежий, явно зимний, был пропитан тонким, едва уловимым ароматом лепестков сакуры. Залитый синим светом мрамор стен казался призрачным и невесомым, словно туманным, и оттого еще более пугающим, чем в коридорах особняка. Тысячи свечей стояли в сотнях подсвечников, и их мертвое голубоватое пламя говорило о том, что чье-то сердце еще бьется…
Внезапно дверь бесшумно распахнулась, и в залу вошло прозрачное существо, которое заметить можно было лишь благодаря маске и белым перчаткам. Бесшумно ступая по белым мраморным плитам, оно подошло к одному из подсвечников и пристально посмотрело на одну из стоявших на нем свечей. На свечу, что почти догорела. Белая перчатка потянулась к серому воску и осторожно сняла свечу с ее постамента. Жизнь человека оказалась в руках шинигами. Никто в мире мертвых не способен прикоснуться к свечам, что являются жизнями смертных. Никто, кроме Его Сиятельства Графа, хранителя Дома Тысячи Свечей. Мерное синее пламя колебалось, порождая на стенах загадочные туманные блики. Дверь вновь распахнулась, и в залу вошло существо еще более странное, нежели Граф. Это был высокий мужчина, укутанный в черный плащ, полностью скрывавший его лицо. Однако странным в нем была не одежда, а походка — текучая, словно он и не шел вовсе, а летел над белым мрамором, так ярко контрастировавшим с его плащом, но так отлично его дополнявшим…
Подойдя к Графу, мужчина тихим, едва различимым, но безмерно властным и словно ледяным голосом произнес:
— Ты принимаешь мой вариант платы, Граф? Я давал тебе время подумать до сего дня. Мне нужен ответ.
— Знаешь, дорогой мой, это всё так забавно! — рассмеялся прозрачный шинигами звонким смехом, от которого у любого мурашки побежали бы по коже. Ведь в нем не было ни нотки веселья — лишь холод и жесткость… — Ты приходишь ко мне, хотя тебе здесь не место, ты развлекаешь меня в моем одиночестве! А всё ради чего? Ради трех глупых девочек? Почему ты не хочешь согласиться на мой вариант? Это было бы так забавно! Просто взять и отнять у них самое дорогое! И ничего не давать взамен! Ну, хорошо, от этого плана я отказался, ввиду небольшой услуги, что ты оказал мне. Но скажи, почему ты не хочешь забрать у них самое дорогое, подарив нечто меньшее взамен?
— Тебе ни к чему знать, почему я всё это спланировал, Граф, — было ему ответом. — Так же, как я не спрашивал о причинах того, что ты обратился ко мне за помощью. Мы заключили договор. И ты смягчил плату сестер. Теперь ответ за тобой.
