— Не так уж это и плохо. А драться за то, что тебе важно, правильно, — глубокомысленно изрек комитетчик, и я улыбнулась, подумав, что он абсолютно прав. Ведь, несмотря на то, что его раны болели, они были свидетельством того, что он боролся за то, что было дорого его сердцу. Не за то, что его научили любить, а за то, что он полюбил сам…
Я кивнула и начала осторожно перебирать черные шелковистые пряди его волос, а затем осторожно спросила:
— Кёя… Поговоришь со мной?
Глава CEDEF поморщился, понимая, что я хочу поговорить о том, что его вины в смерти Анны нет, но, поколебавшись, всё же кивнул. Я отстранилась от него, забралась на кровать с ногами, взбила подушки и стянула с матраса покрывало, на что мой герр Штирлиц лишь фыркнул (ну чем не ёжик, право слово?) и заполз на кровать, сев у изголовья. Я накрыла наши ноги покрывалом и осторожно взяла его за руку. Говорить, что это не его вина, смысла не было, ведь роковой удар нанес всё же он, а потому я тихо сказала:
— Я тебя не виню. Не вини и ты себя. Потому что ты заслужил прощение.
Кёя едва различимо вздрогнул и перевел на меня взгляд, полный боли и смутно различимой надежды, а я улыбнулась и сжала его руку. Прощение — это очень дорогая вещь, и порой, чтобы простить самого себя, человеку необходимо, чтобы его простил кто-то другой. Я не винила его и знала, что он заслужил покой, а потому тихо, но очень четко сказала:
— Я тебя прощаю.
В черных бездонных воронках промелькнуло облегчение, и я осторожно сжала ладонь комитетчика. Он сжал ее в ответ, и уголки его губ дрогнули, подарив мне слабую, но теплую, полную надежды улыбку. И я улыбнулась ему в ответ.
Мы разговаривали до самого отбоя, а точнее, говорила в основном я, а Кёя внимательно слушал и иногда вносил ремарки, но к десяти часам ему явно стало несколько легче, он уже не винил себя во всех смертных грехах и явно не считал, что он один во всем виноват и должен понести наказание за то, что убил беззащитного человека. А еще очень важно, что он не начал сходить с ума на тему: «Нет, теперь ты не должна быть со мной, потому то я предал собственные принципы», — и за это я была ему отдельно благодарна. Всё же несмотря на то, что все знают, что Хибари Кёя — очень и очень сильный человек, мало кто догадывается насколько он сильный, и я не о физических возможностях сейчас говорю…
В десять часов он отправил меня к себе, и, что удивительно, кошмары мне ночью не приснились. Дни потекли размеренно и спокойно, постепенно мне удалось вывести главу CEDEF из депрессии, но не «промыванием мозгов» и долгими одами о том, что он ни в чем не виноват, а ненавязчивыми беседами, заботой и вниманием. Что интересно, Кёя это оценил, хотя и не очень любил, когда я пыталась потихоря на него повлиять. Он правильно меня понял, и когда окончательно пришел в норму, даже сказал мне, что выбрал в жены самую заботливую девушку на свете, а от него ведь комплимента дождаться — как снега в июле на экваторе, но меня всё устраивало, потому что слова — вода, а любовь свою он показывал ненавязчивой заботой и вниманием. Так что тот факт, что он принял и понял мои поползновения направить его в русло прощения самого себя, безумно грел душу. Ведь он был главным человеком в моей жизни, человеком, которого я хотела поддерживать, что бы ни случилось. И то, что он эту поддержку принял, делало меня по настоящему счастливой…
