Каждый день я навещала Франа в больнице, но ни разу мы не заговорили о том, что чувствовали, хотя порой я ловила его полные тоски взгляды и чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не решается. Да и попробуй решись, когда лежал он в общей палате на шесть человек, причем все его соседи постоянно нас сватали, а в коридоре был проходной двор. На улицу же выходить больным не разрешали, и нам просто негде было поговорить. Когда его выписали, а произошло это примерно через неделю после его попадания в карцер, пардон, в больницу (строгого режима, блин! Даже погулять нельзя…), а точнее, тринадцатого декабря, в пятницу, я забрала его домой на своем жигулёнке. Пока иллюзионист отмокал в ванной и отсыпался на нормальной кровати без звукового сопровождения в виде жуткого храпа и истерик дедуси в маразме, я умудрилась напечь пирогов, и в результате вечером мы закатили пир. К слову сказать, я все эти дни усердно училась готовить, как и Ленка, и неплохо в этом поднаторела, так что пироги получились знатные и нареканий у народа не вызвали. И только наш помешанный на традициях глава разведки всего мира жевал свои овощи в кляре. Чем они лучше пирога с капустой?! Не понимаю, хоть убейте… Короче говоря, Фран опять всех троллил, и, казалось бы, ничего не изменилось, но как только меня начинало «заносить», он умудрялся выровнять ситуацию, причем как — я и сама понять не могла. Катька даже сказала, что Фран — Серый Кардинал (хорошо хоть не из Икэбукуро! Пардон, я подфанатела с «Дюрарары») и пользуется ее же методами, но это я и так понимала, а вот чего я понять не могла, так это того, как парню удается так ловко меня в моей неправоте убедить, что мне даже не обидно от этого… Раньше ведь он только наедине мне мозги вправлял, а теперь и при всем честном народе начал, и это, если честно, должно было раздражать: я ж ненавижу, когда меня титула правителя фермы лишают! Но на Франа я почему-то не обижалась…
А теперь о главном… В день выписки иллюзиониста я решила-таки с ним поговорить, но Фран меня опередил, самолично зарулив в мою комнату. Кстати, одет он был лишь в брюки и черную рубашку, а куртки Варии не было и в помине, что для него было нонсенсом, и я эту самую черную рубашечку видела впервые. Опершись спиной о дверь, Фран спросил:
— Поговорим?
По его тону я поняла, что разговор будет крайне серьезный и сразу напряглась, но иллюзионист, подойдя к кровати, на которой я сидела, улыбнулся и сказал, абсолютно не растягивая слова, а как-то очень по-взрослому, тихо и спокойно:
— Ничего ужасного я не скажу. Плохого, думаю, тоже. Всё в мире относительно, но не думаю, что тебе будет неприятно. По крайней мере, надеюсь на это. Я присяду?
Я кивнула, а Фран, забравшись с ногами на мою кровать, сел слева от меня лицом к изголовью и, глядя мне в глаза, тихо сказал:
— Знаю, тебе нравилось видеть во мне брата, и я думал, что мне хватит этой роли, поскольку на большее не рассчитывал. Ты ведь считала меня ребенком, и я подыгрывал тебе, чтобы ты от меня не отдалилась. Глупо, знаю, но у меня никогда не было друзей, ты стала первым человеком, вынесшим всю мою язвительность и сумевшим пробиться под мой защитный панцирь. Потому я боялся потерять тебя. Сначала я вел себя с тобой как со всеми, и ты решила, что я просто ребенок, и предложила мне стать твоим братом. Я согласился, потому что тогда видел в тебе лишь друга, а когда понял, что это нечто большее, было уже поздно. Я думал, что ты всё еще неравнодушна к человеку, спасшему тебя, и мне казалось, что надеяться мне не на что, а привилегия родственника — всегда быть рядом, и я думал, что мне этого хватит, потому не решился показать тебе, что могу быть другим. Вот только когда ты рассмеялась, сказав, что я лишь ребенок и «ничего тебе не сделаю», меня это задело и я сорвался. Прости.
— Ты прости, — пробормотала я, но Фран приложил палец к своим губам, призывая меня к молчанию, и я послушалась, а он продолжил:
