— Не думал, если честно, что тебя так заденет тот мой поступок, что ты пересмотришь свое отношение ко мне. А когда ты встретила Маэстро, у меня и вовсе сердце оборвалось. Но его слова дали мне надежду, и я решил, что если выживу, больше не буду скрывать от тебя правду, даже если это положит конец всему. Потому что мне важнее всего знать, что ты счастлива — остальное второстепенно, и если тем, о ком говорил Маэстро, был кто-то другой, я буду рад за вас. Но молчать даже в этом случае я больше не собирался, потому что подумал, что умереть, не открыв тебе свое сердце, я бы не хотел. Но я ничего не сказал, даже когда меня ранили, потому что только мысль о том, что я должен сказать тебе о своих чувствах и непременно зажечь Пламя, если хочу иметь хоть тень надежды на то, чтобы быть с тобой, давали мне силы не упасть… — Фран вдруг тяжело вздохнул, поморщился и, слегка покачав головой, сказал: — Прости, мне как-то непривычно говорить такие длинные речи, хоть я ее всё это время составлял в больнице, и хоть там еще много всякого должно было быть… Так что я, пожалуй, просто скажу главное, что хотел, а дальше решай сама. Я тебя люблю, но не очень понимаю, каково это — жить с тем, кого любишь. Хоть я и могу быть заботливым, проявляю это редко, да и вообще я язва моровая.
— Знаю, — улыбнулась я, чувствуя, что сердце готово из груди выпрыгнуть от счастья. — Но я тебя и таким люблю. Прости, что столько времени тупила.
— Прощаю, — улыбнулся иллюзионист, и в глазах его, до того полных беспокойства и безумного напряжения, появились радость и облегчение. — Столько времени прощал, неужели сейчас не прощу?
— Ехидна, — рассмеялась я, отвесив парню щелбан.
— И не спорю, — пожал плечами он и подполз ко мне. Как-то странно-заботливо и очень нежно заправив мне за ухо выбившуюся прядь, он притянул меня к себе и осторожно обнял, а я уткнулась носом в его шею и, закрыв глаза, вцепилась в черную форменную рубашку Варии. Он нежно гладил меня по волосам и молчал, а я наслаждалась небывалым ощущением покоя и умиротворения, коего не испытывала, наверное, никогда в жизни. Минут через пять парень отстранился, и я пробормотала:
— Фран, ты мой личный нейролептик.
— Ну, это же хорошо, — усмехнулся он. — А то ты слишком буйная. Зато я слишком апатичный, и ты мой личный катализатор.
— Это да, — хмыкнула я и, чмокнув парня в щеку, обняла его, положив голову иллюзионисту на плечо. Фран едва заметно покраснел, и мне в голову закрались смутные сомнения, отчего-то больно ударившие по моей совести. Я, искоса глядя на парня, провела рукой по его губам, и он вздрогнул, а я уткнулась лбом в его плечо и чуть не застонала от чувства собственной никчемности и… порочности? Наверное, так, потому что, когда я встречалась с Маэстро, мы жили, как муж с женой со всеми вытекающими, а Фран, похоже, и впрямь был для меня слишком чистым… Я вдруг почувствовала себя грязной, запятнанной, ущербной… Захотелось сбежать на край света и никогда больше не смотреть этому ангелу в глаза…
Вот только Фран мою реакцию истолковал по-своему и, отстранившись, пробормотал:
— Поняла, да? Я не подпускал к себе никого, а чтобы Луссурия не язвил, говорил, что ухожу к женщинам, на деле просто уходя на прогулку. Я ведь… Без любви это глупо, так что думай, что хочешь, но я не жалею.
— Прости, — пробормотала я, сгорая со стыда, отползла от парня к изголовью кровати и, обняв колени руками, прижалась к ним лбом. — Мне так стыдно, прости меня… Я такая дура… такая дура…
Хотелось плакать, выть и биться головой о стену, но было поздно: изменить собственное прошлое я не могла. А жаль. Повисла тишина, я кусала губы и пыталась подавить слезы, подступавшие к горлу, и ощущение собственной никчемности, а затем Фран вдруг осторожно начал гладить меня по голове и, сев рядом со мной, прошептал:
— Не страшно. Я ведь понял это, когда ты рассказала о Маэстро. Я не совсем идиот, хотя иногда бывает — вот сейчас, например… Не вини себя. Ты его любила, так что я понимаю, хоть и обидно немного. Я ведь собственник жуткий. Но этот собственник сейчас ехидно усмехается, думая о том, что в того гражданина ты была просто влюблена, а меня любишь. Разве чувства не важнее? К тому же, теперь ты моя, и я никогда никому тебя не отдам, разве этого мало?
— Мне так стыдно, — пробормотала я, чувствуя просто невероятную благодарность к Франу за его понимание и доброту.
— Ну… будем прагматиками, — отозвался парень. — Я стеснительный, а ты нет, будешь катализатором и здесь. Хватит кукситься. Если ты о себе плохого мнения, это не так уж и важно, потому что я никогда не изменю своего мнения о тебе — абсолютно положительного, за исключением, правда, твоих умственных способностей в моменты, когда ты неоправданно себя винишь. Не изменю, что бы ни случилось — ни хорошую часть этого мнения, ни плохую, разве что если ты возьмешь себя в руки и перестанешь заниматься ненужным самоедством. Я тебя простил? Простил. А ты ведь не настолько Нарцисс, чтобы считать, что в данном вопросе твое мнение решающее, правда?
