— Не скажу, — кивнула я и легла рядом с иллюзионистом, устроив голову у него на плече. Мне вдруг вспомнилось то, как я увидела первую иллюзию Франа, и я, не понимая, зачем он тогда это сотворил, спросила: — Фран, а почему ты тогда летел? Ну, когда ты меня в сумасшествии обвинил, а сам под потолком зависал.
— Я не обвинил, я уклонился от атаки, — извернулся хитрый фокусник. — А под потолком я кое-что искал, причем успешно.
— Что именно? — удивилась я.
— Не поверишь — «жучки», — усмехнулся парень. — К гардине над окном был прикреплен один, направленный в сторону твоей комнаты.
— Откуда дровишки? — опешила я.
— От Феи, вестимо, — хмыкнул Фран, но соизволил пояснить: — От Зефирной Феи, если конкретизировать. Помнишь, Бьякуран каким-то чудесным образом узнавал все тайны? Его постоянно снабжали прослушивающими устройствами — вот разгадка.
— А почему ты сразу не сказал? — озадачилась я.
— Учитель просил скрыть ото всех, — поморщился парень. — Он пообещал, что не причинит вам вреда, но боялся, что если о его планах узнают, Шалины сумеют ему помешать. Он ведь знал, что они связаны с Графом, но не был в курсе абсолютно всех их возможностей. Он попросил меня помочь отыскать все «жучки», случайно натолкнувшись на один, и я помог, тогда он и сказал, что не тронет вас, а наоборот, поможет, но я должен молчать до тех пор, пока он всё не выяснит: кто поставил «жучки», зачем, от кого получил их… А я ему всё же верил, потому и промолчал. Когда он всё выяснил, я снова поговорил с ним, и он сказал, что не тронет вас, но говорить никому ничего нельзя, потому что враг слишком могущественен, и я снова поверил ему. Мы с ним вечно препираемся, и из-за наших одновременных поисков камней он даже пытался меня трезубцем пырнуть, чтобы по своему обыкновению «воззвать к моему разуму» и заставить отказаться от поисков в тех областях, где их вел он, однако мой полет к этому не имеет никакого отношения. Но сказать вам из-за его просьбы я об этом не мог.
— Фран, — пробормотала я нерешительно, понимая, что если подниму эту тему, иллюзионисту будет больно, но не в силах не задать его, — а те шрамы…
— Разной этимологии, — перебил он меня. — На спине и на руках по большей части из-за чокнутого Принца, на груди многие от трезубца, но некоторые оставили ММ и Кен. Я часто с Кеном тренировался в иллюзиях, а он не рассчитывал силу и бил меня по груди, забывая убрать когти — отсюда скальпированные и рваные раны. Правда, он из-за этого всегда очень переживал, хоть и никогда не извинялся. А ММ меня просто терпеть не могла, считая, что я слишком много времени провожу с учителем, и просто ревнуя. Она вообще на нем помешана была. Ну и в результате за провинности она легко могла меня ударить — иногда кулаком, иногда тем, что в этом кулаке зажато было.
— Сколько тебе было, когда тебя забрали варийцы? — ледяным тоном спросила я, мечтая порвать Мукуро на конфетти.
— Двенадцать, — безразлично ответил парень. — Они забрали меня, по моим подсчетам, за два месяца до того, как те демоны вырвались на свободу.
— Ясно, — процедила я, думая, что этого мерзкого недо-овоща в порошок сотру, как только увижу. Как можно двенадцатилетнего ребенка трезубцем тыкать?! А Бельфегор? Еще один клинический идиот!
— Это в прошлом, а жить надо настоящим, глядя в будущее, — печально улыбнулся парень. — Я не обижаюсь, и ты не обижайся.
— Ага, только сначала пристукну тупых садистов горячим утюгом по голове, а потом не буду обижаться, — мстительно процедила я, откатившись от парня и глядя в потолок.
— И кто же тут садист? — усмехнулся фокусник. — Сначала ты их утюгом, потом они тебя — колюще-режущими предметами, затем я их — иллюзиями, следом они меня — всё теми же предметами, потом их за тебя — твоя сестра-пацифистка, они ее, а за нее ее жених-защитник-аномальной-справедливости вступится, за Принца-недомерка — твоя сестра-любитель-мрачности, и пойдет-поедет Третья Мировая. Оно нам надо?
— Так что, прощать что ли? — возмутилась я.
— А почему нет? — серьезно ответил Фран, привстав на локте и глядя мне в глаза. — Прощение — признак мудрости и понимания того, что никто в этом мире не идеален. Все мы совершаем ошибки, о которых потом жалеем, но если бы нас за них не прощали, мы бы и сами не сумели себя простить. А совесть — лучший обвинитель, тебе ли этого не знать? И она продолжает грызть нас, даже если мы получим прощение. Так зачем делать другим больно? Ведь с тем же успехом они могут причинить боль нам, припомнив наши старые грехи. Но они нас простили — почему мы должны продолжать таить в сердце злобу?
Слова Франа, если честно, задели меня за живое. Я пыталась разобраться в себе, глядя в печальные хризобериллы его глаз, и думала о его словах. Он ведь прав был. Во всем прав. Но каким же сильным надо быть, чтобы прийти к такому выводу самому и принять его, как нечто само собой разумеющееся?..
— Прости, ты прав, — наконец пробормотала я и уткнулась носом в подушку. — А я идиотка.
— Бывает с каждым, — усмехнулся он и, потрепав меня по голове, спросил: — Ты мне лучше скажи, тебе мой подарок нравится?
