Наверное, шипение издавала толстая рация, что висела на кармане бронежилета где-то в районе груди. Исследуя всё больше местности, мне открылись новые, до момента неизвестные, горизонты. Я не узнавала окружения, запахов. И себя, в том числе, потому что собственные конечности не слушались. Единственное, что связывало меня с прошлым, отсутствие бесформенного, твёрдого живота. Да, конечно, я всё помню.
— Алиса, как ты себя чувствуешь? — с неравномерной отдышкой, влажным лбом и грязными руками, ко мне подбежал, снося верхний слой почвы, Гоша. Характерные черты и, единственный в своём роде, низкий, но чёткий голос, принадлежали только ему, — ты знаешь, что там случилось? Кто это сделал с тобой?
Сделал что? Почему твоё лицо выглядит так, будто не я виновник произошедшего? Неужели, ты снова расскажешь мне что-то новое?
— Я знал, что надо было забрать тебя сразу! Идиот, какой же идиот!
Ему… грустно? Гоша, что ты пытаешься сделать? Почему твоё лицо выглядит таким несчастным?
— Не видел ничего подобного даже на войне. Понимаю, что тебе страшно, но прошу, расскажи мне всё! — горячая, почти обжигающая кисть, держала меня за руку, очень крепко, но бережно, как хрусталь.
— Я родила и уснула. Спаситель разозлился, наверное, за мой поступок.
— Спаситель? О ком ты говоришь? Какой поступок?
Громадные вопросы размером, кажется, с Анды, прижали меня сплошняком к мокрой земле и не отпускали. Наверное, мне сильно недостаёт опыта в общении с людьми, особенно с теми, кто как-то присутствует в скучной жизни.
— Ты о моём отце говоришь? — заметно интонация Гоши сменилась с низкой и спокойной на грубую. Молчаливый напарник в полицейской форме скрылся за припаркованным камуфляжным внедорожником без крыши, что стоял в десяти метрах от лагеря.
— Почему ты так спокойно говоришь о человеке, который издевался над тобой, Алиса? — крепко сжав обмотанные плечи, Гоша приподнял меня над красным, потрёпанным спальником, — ты должна ненавидеть его, злиться! Всё, что угодно, но только не спускать ему всё с рук! Он — урод, Алиса. Никогда, никогда, слышишь? — теперь мужчина закричал, направляя ярость куда-то в воздух, — не называй его спасителем!
— Я должна злиться?
Мы не могли оторвать взгляда друг от друга. Возможно, нам стоило больше говорить о том, что происходит внутри. Во всяком случае, так я бы лучше поняла, как влияют эмоции на меня.
— Да, он ведь, насиловал тебя? — снова голос стих, Гоша стеснялся говорить о произошедшем. Наверное, моя жизнь имела больше изъянов, чем предполагала.
— Я не сопротивлялась. Поэтому, не думаю, что это можно назвать насилием.
— Но ты этого не хотела, так ведь?
Наконец, спустя столько времени, мой новый друг понял, что со мной происходят странные вещи. Я вижу смущение поверх любых других эмоций с его мимики. И чем дольше мы смотрим друг на друга, тем глубже он тянется за мной в бездну.
— Я не знаю. Я ничего не чувствую, кроме боли. Иногда мне скучно. Ещё реже я испытываю голод или нужду. Но когда спаситель брал меня, я не испытывала злости. Просто ждала, пока всё закончится. Как и другие гости.
— Часто приходили мужчины, которые обижали тебя?
— Каждый день. Иногда несколько за сутки. И пару раз три одновременно. Они называли меня — спусковым матрасом.
Раскрытые до предела веки, радужка, наполненная яркими-гневными красками, и искажённое до безумия лицо Гоши дали мне понять, что я должна чувствовать сейчас. Но пока, кроме усталости и чуть-чуть голода, не испытываю ничего.
— Расскажи мне всё, я должен знать, Алиса, — только сейчас Гоша отвернулся. Теперь я не вижу эмоций, гуляющих поверх него, однако, уверена, что он злится.
— Мне нечем поделиться с тобой. Я очнулась в той комнате, без воспоминаний и смысла. Мне ничего не приносит ни радость, ни горя. Я не знаю своих родителей и друзей у меня тоже нет. Никого, кто бы мог научить, как жить. Может, это прозвучит грубо, но покажи мне, что значит, испытывать эмоции. Потому что я так далека от вашего мира, что кажется, будто смерть мой единственный выход.
— Я дам тебе, что ты просишь. Даже, после всего, если ты захочешь умереть, исполню твою просьбу. Обещаю, — сейчас мы с ним похожи. Дав столь сильную клятву, Гоша в лице ничуть не изменился.
