В преддверии Рождества из баров и пабов валом валил народ.
— Постой, погоди... — Сильные руки обхватили меня сзади, прижали к груди. — Да стой ты!
— Пусти! — Широкие ладони сомкнулись на моих бедрах, и меня бросило в дрожь. — Пусти, кому сказано!
— Я накосячил, — севшим голосом прошептал Джоуи, обжигая дыханием мне щеку. — Прости.
— Нет. — Сердце стучало как бешеное. — Ты меня обидел.
— Давай помиримся, Моллой.
— Нет. — Я покачала головой и, изогнувшись, посмотрела на него поверх плеча. — Ты специально выбирал слова побольнее. Если я тебя прощу, будет обидно вдвойне.
— Может, и выбирал. — Зеленые глаза, полные тоски и раскаяния, прожигали меня насквозь. — Но я не нарочно. — Джоуи судорожно перевел дух. — Больше такого не повторится.
Нарочно или нет, но легче от этого не становилось.
— Не могу, — срывающимся голосом ответила я и отступила на шаг. — Ты очень меня обидел.
— Ты мне дорога. — Джоуи взял меня за горловину худи — его же худи — и притянул к себе. — Ты мне дорога, дорога, — повторял он, не отрывая от меня взгляда. Ладонь переместилась с худи мне на затылок. — Даже слишком.
— Наконец-то. — Обмякнув, я с протяжным вздохом подалась вперед и уронила голову ему на грудь. — Это все, что от тебя требовалось.
— Знаю, Моллой. — Джоуи уткнулся подбородком мне в макушку и тяжело вздохнул. — Знаю.
Нимб начистить не забыла?
Моя жизнь — сплошная череда катастроф.
Первая случилась в день моего рождения.
Мне вообще не следовало появляться на свет.
И это не преувеличение, не попытка вызвать к себе жалость, не крик отчаяния, а факт. Я родился в семье, где меня не хотели.
У бесхарактерной, никчемной матери и шизанутого мерзавца-отца.
Меня заделали на всякий случай, про запас, в отличие от маминого любимого первенца, и с тех пор в моей жизни началась нескончаемая, беспросветная жопа.
Вслед за мной родители наплодили целый выводок нежеланных детей — спасибо папаше, который не удосуживался пользоваться презервативами и не воспринимал слово «нет».
Когда растешь в такой семье, очень сложно проработать что-либо. Нет, не заработать — слава богу, стабильными заработками я обеспечивал себя лет с двенадцати, — а именно проработать в голове, чем спокойно занимались мои ровесники.
В моей черепушке творилось черт знает что.
Лишний раз задумываться об этом было смерти подобно.
Моя психика напоминала комнату ужасов, куда не станешь соваться по доброй воле.
Короче, полный трындец.
И к этому трындецу меня привела череда ошибок и неверных решений.
Решений, которые принимал я сам.
Решений, которые принимали за меня те двое, которые должны были заботиться обо мне, любить, но не любили, то ли потому, что не умели любить, то ли из-за отсутствия желания.
Да, до святого мне далеко, и в моих косяках некого винить, кроме самого себя. Однако все могло сложиться иначе, родись я в другой семье — например, как маячащий передо мной утырок.
С нормальными родителями, уютным домом и солидным счетом в банке у Пола Райса были неплохие перспективы.
Наверное, приятно засыпать без страха, что тебя вытащат посреди ночи из-под одеяла и изобьют до полусмерти.
Приятно, когда вокруг не вопят полуголодные братья и сестра, а за стенкой не рыдает избитая, зверски изнасилованная мать.
— Детка, завязывай на сегодня с водкой, — талдычил Пол Ифе, когда они вдвоем забрели на кухню Даниэлы Лонг, где было не протолкнуться.
Предки Даниэлы свалили, и веселье набирало обороты.
Бóльшую часть вечера сладкая парочка провела в гостиной, откуда я поспешил унести ноги — от греха подальше.
Я твердо решил начать с чистого листа — новый год, новая жизнь, вся херня, — но, если мне и дальше придется наблюдать, как этот утырок лижется с Моллой, новая жизнь закончится, еще не начавшись.
Отогнав воспоминание, пока оно не закрепилось окончательно и не вогнало меня в депрессию, я сосредоточился на том, как утырок Райс отчитывает Моллой, словно ребенка.
Серьезно, даже Шон внушал мне больше уважения, хоть я вытирал ему задницу каждый день.
— По пьяни ты становишься агрессивной, — с видом собственника поучал Райс и достал из холодильника, наверное, седьмую по счету банку пива для себя любимого. — Терпеть не могу, когда ты нажираешься.
Привалившись к задней двери, я видел, как Моллой становится пунцовой, но вместо того, чтобы в своей коронной манере одернуть утырка, она промолчала.
Схавала.
Проглотила как миленькая.
И меня это ни хрена не устраивало.
С другой стороны, не мое собачье дело. Разбираться я больше не полезу. Хватило прошлого раза, когда я пытался ее защитить, а в итоге чуть не придушил ее брата.
«Ты обращаешься с ней как с дерьмом, скотина», — билось в голове. Следом нахлынуло воспоминание о нашей рождественской стычке, и я прикусил язык.
