– Летите! Я все равно вас задерживаю! – Белая Змея перевернулась на крыло, как заходящий на врага истребитель, и, плотно сложив крылья, ринулась вниз. Стальная колючка толщиной в палец вонзилась ей в грудь и… пролетела насквозь. Белая Змея расползалась, как огромное облако, и плотный туман упал на землю, накрывая Старшего Ежа. Последнее, что успела увидеть Ирка, – Сент-Джордж с обнаженным мечом, прыгающий со спины драконицы прямо на стальные колючки. Тень воителя промелькнула и исчезла в плотных завихрениях тумана.
– Не останавливаться! – прокричала Дина, и клин из трех дракониц помчался дальше. Серебряное мерцание реки Молочной озарило небо. Другого берега не было видно вовсе, широченная, как Днепр, лента живого серебра плыла под крыльями дракониц, то вспыхивая созвездиями, то на миг проступая чернотой ночи. Свет реки позволял видеть каждую чешуйку дракониц, хмурую, точно топором вырубленную физиономию Сигурда, обрамленное короткой курчавой бородкой лицо Добрыни. Точно в театре теней на воде реки отражались мерно машущие крылья дракониц. И островок посреди звездного серебра, заросший деревьями.
– На крыло! – рявкнула Дина. Три змеицы дружно ушли в вираж, в очередной раз чуть не сбросив Ирку. У островка вдруг обнаружился хвост, и каждая его лопасть была как речной корабль. Мать всех Рыб, одна из двенадцати, ударила хвостом. Столб серебряно-звездной воды взметнулся к темным ирийским небесам. Повисшая на спине Дины Ирка пронеслась вплотную к встающей водной стене. Ее окатило брызгами.
– Сама напросилась, селедка моченая! – Из пасти Дина вырвался целый пучок электрических разрядов. Словно громадная ветвистая вилка наколола такую же громадную рыбку. Молочно-звездная река вскипела. Мать Рыб забилась, будто ее живьем в кастрюлю окунули. Громадный хвост беспорядочно колотил по реке, взбивая сияющие серебристые волны – на пенных гребнях яростно плясали сине-золотые электрические искры. Змеицы стремительно уносились прочь от бьющейся в тисках разрядов рыбины.
Дохнуло запахом мокрого пера. Ирка успела прикрыть Айта собой и полоснуть выпущенными когтями по жилистой птичьей лапе.
– Давно не виделись, курица! – процедила она.
Выставив когти, Мать Птиц заходила на атаку… а следом стремительно несся громадный жукокомар. На его толстом жале, работая челюстями, как бензопила, висел выдранный с корнями хищный цветок, но не чувствующий боли Повелитель Насекомых со всех крыльев мчался к Ирке.
– О́ðinn! – На спине у Лаумы, потрясая мечом, вскочил Сигурд. – Hei, Sklavin, her damit![23] – крикнул он Добрыне и бегом рванул по хвосту змеицы.
– Нет, я не пущу тебя! – вдруг пронзительно завопила Лаума и попыталась развернуться в воздухе.
– Du entscheidest nicht, Jungfrau![24] – гаркнул Сигурд. Оттолкнулся от кончика ее хвоста и прыгнул. Они взвились в воздух одновременно – Сигурд с хвоста Лаумы и Добрыня со спины Мраченки.
Сигурд повис, ухватившись за лапу Матери Птиц, и принялся быстро по ней карабкаться, цепляясь за перья. Добрыня уже сидел на спине Старшего Жука и рубил мечом основание жесткого хитинового крыла. Жук отчаянно пытался извернуться, чтобы всадить в нежданного наездника жало, но хищный цветок продолжал жевать его с упорной яростью бульдога.
– Сигги! – пронзительно закричала Лаума.
– Лети! – рявкнула Дина, ударом крыла направляя сине-красную драконицу вперед. Мраченка, еще более мрачная, чем обычно, неслась чуть впереди. Лаума летела и оглядывалась, летела и оглядывалась, Ирка оглядывалась тоже. Последнее, что она видела, прежде, чем зеркальные богатыри скрылись из виду – как падает отрубленное крыло Старшего Жука. – Не останавливаться! – прорычала Дина.
Молочная осталась далеко позади, мерцающий серебристый свет погас. Внизу в темноте редкими пятнами мелькали спящие деревеньки. Вдалеке тусклой россыпью вспыхнули местные «огни большого города». Ирка могла лишь гадать – Симурана то была или другой, неизвестный ирийский город. Она сидела, положив руку спящему Айту под голову, смотрела ему в лицо, остававшееся вот таким – каменно-спокойным и мертво-красивым – во всех передрягах, и понимала, что когда по-настоящему плохо, болит вовсе не сердце. Чувство беды гнездится под диафрагмой – болезненная тяжесть, будто туда засунули острый ребристый камень или каменная рука сжала внутренности и держит, держит… не отпускает. Она сидела рядом с Айтом, не смея даже отвести от его лица спутанные темные волосы, потому что знала… стоит ей коснуться падающей на лоб пряди – и она будет реветь не останавливаясь… и опозорит перед змеицами честь и Силу наднепрянской ведьмы. Поэтому она только ловила чуть заметное движение зрачков под плотно сомкнутыми веками, легкое, неслышное дыхание…
С летящей рядом Мраченки на нее глядел Пенек – и взгляд его был мрачнее самой змеицы Грозовой Тучи.
