— Нет, я уже не тусуюсь там, — сказал Шила, нервно переключая каналы лежащим поверх пледа пультиком ДУ. — Неинтересно стало. И воняет там здорово. Леший? Про Лешего слышал. Но ничего конкретного. Так, герой из подземелья. Послушать эти сказки, так он там, в трубах этих, и живет все время, как упырь, наверх не вылазит. Хорь… Ну, Хорь с пацанами пьет время от времени. Пил, то есть. Давно не показывался. Тоже человек со странностями. Адрес не знаю, телефон тоже. Керченец? Нет, такого не знаю. Я ж говорю: не тусуюсь я с ними… Люди не от мира сего, могут жвачку по серванту размазать, могут на ковер наблевать. Странные они.
— Хорошо. Ну а кто-то же из твоих друзей с ними иногда встречается? С Хорем этим, например? — спросил Юра.
Шила громко хмыкнул.
— Они мне давно не друзья, неужели вам непонятно?
В комнату заглянула обеспокоенная мама, посмотрела испытующе на Юру и вопросительно — на сына. Тот поморщился, махнул ей рукой: иди давай.
— А кто там под землей еще шастает? Кроме диггеров? Какие-то «другие»? Ты что-нибудь слышал?
Шила отложил пульт и хрустнул пальцами.
— Их как-то так называют… То ли подземники, то ли тоннельщики… Их все боятся. Они оружие старое ищут. И диггеров трясут, барахло отбирают. Ну, которое там, под землей: монеты, раритеты, антиквариат.
— Лично с кем-нибудь знаком?
— Бог миловал… — Шила хохотнул и тут же потрогал обвязанное шерстяным шарфом горло. — С ними лучше не встречаться. Они и убить могут. Начали тепляки чистить, всех бомжей разогнали. Говорят, кого ловили — стреляли на месте!
Последнюю фразу он произнес без смеха, вполне серьезно. Даже слишком серьезно. Замолчал, уставившись в экран, потом добавил негромко:
— Только потом и на них нашлась управа. Ребята говорили, кто-то им на хвост наступил. И крепко наступил. Пропали напрочь. А бомжи опять в колодцы вернулись.
Громкий рев динамиков раздражал Оксану. Но дурацкая, рваная мелодия напоминала что-то хорошее, что-то связанное с домом, с беззаботной счастливой жизнью… Точно! Старая, невесть откуда взявшаяся магнитофонная бобина, которую принес еще молодой курсантик Сашка Кудасов.
Тогда родителей не было дома, они выпили шампанского, бесились, прыгая босиком на толстом ковре и выделывая немыслимые па… Кажется, тогда Сашка и предложил ей пожениться. А потом все пошло под откос…
— Сделай тише! — крикнула она. — Сайленс!
И тихо добавила:
— Придурок…
Мигель убавил звук, но продолжил свой дикарский танец. Его внушительный член болтался при этом, как дубинка, которую носят полицейские в штатском.
Нет, это совсем другая музыка. Пуэрториканская. Не с чем сравнивать.
Мигель ее тоже раздражал. Одно слово — придурок. Но полезный придурок. Он приходил каждый день, несмотря на запреты. Приносил пиццу, гамбургеры, хот-доги, кока-колу, иногда — дешевое вино. К тому же он поставил на место карниз в ее спальне и еще заделал треклятую щель в потолке, из-за которой и начался весь этот сыр-бор с ремонтом. Собственно, сейчас он был единственным близким ей человеком в этом враждебном мире. И она сдерживала раздражение. А когда они занимались любовью, то раздражение вообще исчезало. Но потом появлялось опять. Потому что он был дикарем. Грубым, необразованным, невоспитанным. Но он был ее единственной опорой.
Утром приезжали Пако и Сезар — его бывшие дружки по бригаде. Нечесаные, немытые, в мятых джинсах и расстегнутых до пупа рубахах, они были настроены решительно.
— Мы работать пять дней. Ты должна нам двести долларов!
— За что двести долларов? Вы ничего не сделали, — попыталась возразить Оксана, но угрюмый Пако погрозил ей грязным пальцем.
— Мы много делать. Ты нас прогнала и не заплатила. Отдай наши деньги, а то будет хуже!
— Вот как? — сверкнула глазами Оксана. — Я сейчас позвоню в полицию!
Сезар оскалился и подергал пиратскую серьгу в ухе.
— При чем здесь полиция? Мы только хотим получить свои деньги. Мы видели, как ты себя ведешь…
Он показал на разбитый «Лексус».
— Женщина не должна напиваться, скандалить и делать то, что ты делаешь! И ты нас обманула. Это мы можем пожаловаться в полицию!
— Ах вы… Ах вы…
Слова «грязные пуэрты» зацепились за ее ровные зубки в последний момент и, к счастью, не вылетели наружу. Джессика объясняла, что расизм считается здесь серьезным преступлением, за оскорбление на расовой почве можно угодить в тюрьму. Но возмущение распирало ее и требовало выхода.
— Что ж, пожалуйтесь, — с трудом сохраняя видимость спокойствия, сказала Оксана. — У меня есть вид на жительство и свой дом. А у вас? Где справка службы иммиграции? Где лицензия на работу? Идите, идите в полицию!
Пако наклонился вперед, презрительно выпятив нижнюю губу.
