Она вонзила в Сергея короткий взгляд, прочла в злых глазах его мысли и отвернулась, разглядывая себя в зеркало. Она поняла, что имел в виду ее муж-шпион. Сейчас ни платье, ни туфли, ни машины, ни дом — все это не имеет никакого значения. Имеет значение только одно — спастись, унести ноги! Как это можно сделать, она не представляла: машины наблюдения круглосуточно стояли у них под окнами, ни Сергей, ни она ни на миг не оставались без контроля. Поэтому спасение — в точном выполнении инструкций, а она про это забыла… Но она же не шпионка, ей простительно!
Сергей спустился в подвал. С утра он предусмотрительно растопил камин и теперь, присев на корточки, долго рассматривал клубящееся желто-красное пламя. Потом сходил в кладовку и принес большую спортивную сумку, туго набитую пачками стодолларовых купюр. Все утро он доставал их из вделанных в стены сейфов, из полостей в бетонных полах, из заложенных отверстий фундамента. Эти деньги он получал много лет — через камеры хранения, через тайники, через курьеров. Он даже не знал точно — сколько здесь. И уже не узнает…
Мигунов двумя руками стал доставать пачки и бросать их в огонь. Две, три, десять, пятнадцать… Казначейская бумага призвана противостоять огню, поэтому вначале пламя поутихло, расцвечивая искорками периметры черных прямоугольников, но постепенно одерживало победу, перекрашивая их в красный цвет. Сергей пошерудил в камине кочергой. Наконец, огнеупорная краска сдалась, пламя вновь разгорелось с прежней силой, только острый химический запах напоминал о том, что сожгли не обычную бумагу.
Следующую партию он бросал по-другому, предварительно разрывая пачки. Это ускорило дело: по отдельности зеленые банкноты быстро сдавались огню — корчились, обугливались и превращались в пепел. Но некоторые теплыми потоками выносились на железный лист перед камином, приходилось быстро затаптывать огонь и бросать их обратно. Мигунову не было жаль денег. Сейчас на них ничего нельзя было купить, значит, это не деньги, а улики.
Разорвать банковскую упаковку, растрепать пачку, бросить в огонь, потом следующую, собрать вылетевшие купюры, снова растрепать пачку… И когда они кончатся? Зачем вообще столько денег? Неужели все из-за этих сраных бумажек — Дрозд, Катран, двойная жизнь и расстрельный подвал впереди? Но они ему и не нужны — вон, все осталось… Тогда из-за чего? Из-за безродной девчонки из шахтерского поселка? Какой дурак! Дядя Коля предлагал познакомить с дочкой влиятельного папы — и распределение, и карьера, был бы уже генералом… Хотя с дядей Колей было бы то же самое и он сейчас точно так же жег бы иудины деньги, только в другом поселке и другом доме…
— Чем у тебя так воняет? — Светлана стояла на ступеньках, держа в руках его рубашку. С одного взгляда она поняла, что происходит.
— Ой! Ты что делаешь?! Зачем?!
— Мы не сможем все забрать, — сквозь стиснутые зубы произнес Мигунов.
— Но надо спрятать для Родика… Или взять с собой, сколько можно…
— Бери! Прячь! — Ногой он толкнул к ней наполовину опустошенную сумку и отряхнул испачканные гарью руки. Сумка перевернулась, тугие пачки стодолларовых купюр рассыпались прямо у Светы под ногами. Она закрыла лицо руками.
— Прости, это у меня вырвалось… — произнесла она сквозь ладони. — И еще прости, я все же прожгла твою рубашку…
— Ты просто дура! — взревел Мигунов. — Эта рубашка сейчас важней всех этих денег!
— Прости… Небольшая дырочка на локте, ее не будет видно…
— Но я еще никогда не ходил в театр в дырявой одежде!
— Не волнуйся, у тебя есть точно такая, совершенно новая…
Губы ее начали мелко дрожать.
Вспышка ярости прошла.
— Ладно, давай успокоимся. — Мигунов подошел, привлек жену к себе, погладил по спине. — Сейчас мы немного выпьем и продолжим наши занятия. Нервное состояние вполне объяснимо. И мы сумеем с ним справиться.
Света кивнула и заплакала навзрыд.
— Я бы хотела сейчас заснуть, — всхлипывая, проговорила она. — Или умереть. А когда все кончится — ожить снова…
Мигунов ощутил острый прилив жалости и стыд за недавние мысли. Он сильнее прижал Свету к себе, согревая своим большим сильным телом. Жесткие усы щекотали ее нежную щеку.
— Никто не перенесет нас в безопасное будущее, — тихо сказал он. — Мы сами должны туда попасть. И мы туда попадем!
— Да, попадем, — как зачарованная повторила она.
— Ну, вот и хорошо. Сейчас мы выпьем коньяку, ты успокоишься, и мы будем собираться на балет. Ведь в балете нет ничего страшного, правда, девочка?
Сергей рассмеялся.
— Правда, — механически кивнула Светлана.
Расстояние от Москвы-Сортировочной до Кремля по прямой — шесть километров. Через «систему», со всеми ее ответвлениями и перепадами высот — больше десяти. Средняя скорость под землей на этом участке — один и восемь десятых километра в час: Мачо замерял на компьютере, может, чуть больше по случаю того, что это последний долбаный раз и скоро уже домой. Получается пять с половиной часов. Накинуть два часа на всякие непредвиденные обстоятельства… Значит, семь с половиной… Округлим: восемь часов на дорогу. А на месте он должен быть ровно в 20.00.
