— …Открылись два новых ресторана для лаоваев. «Русская Беседа» и «Баку», кажется… — Ира, оказывается, тоже пришла в гостиную, стоит перед ним, руками машет своими. И пахнет мокрой резиной. — А я ей говорю: смысл какой? Днем ты все равно на работе, а вечером во всем Гуанчжоу одна и та же музыка: бум-бум-бум. Нет, милочка, это тебе не княжество Монако, это китайская провинция, и не думай. Вон, «киты» продвинутые, чтоб оторваться, летят куда подальше, в гробу они видели этот свой Гуан… В Лондон летят…
Катранов встал, обошел Иру, вышел в коридор. Остановился. Вернулся. Что дальше-то? Дальше-то — что? Борис путался под ногами, словно нарочно. Ира продолжала тараторить про гуанские магазины, гуанские клубы, гуанские выставки.
— Заткнись, — сказал негромко Катранов и что было силы врезал кулаком в дверцу шкафа.
Зазвенело стекло, посыпались книги, посуда. Ира закрыла рот, съежилась. Замолчала. Смотрит куда-то вбок, под глазом дергается жилка. Катранов проследил за ее взглядом. Кулак в крови, разбитое стекло рассыпано по полу, рядом осколки чайника из ее любимого китайского сервиза. Он достал носовой платок, обмотал руку.
— Хватит молоть языком. Никакого Гуанчжоу не будет. Меня отстранили от проекта, в командировку я не лечу. И ты не летишь. И вообще мы никуда больше не полетим. Все. Скорей всего, меня уже списали и вот-вот выпрут на пенсию…
Краткий монолог, подведший черту под многолетней карьерой, Катранов произнес чужим сиплым голосом. Он отступил в сторону, под ногой хрустнуло.
— И убери наконец этот чертов хлам!!
Он раздраженно пнул ногой осколки посуды.
Ирочка, Иришечка, Ирка-Икорка — о, она не из тех, кто после таких слов пойдет с расползшимися губами на лоджию, принесет оттуда веник и совок и все молча подметет. Дождетесь… Ира тоже сделала шаг назад, подобралась, выпрямилась. Игры закончились. Катранов привычно отметил, как вздыбилась шерсть на ее загривке, мигом отросли когти и клыки и блеснул отраженным светом зеленый нечеловечий глаз.
— Что случилось? — произнесла она ледяным тоном откуда-то очень издалека. — Почему ты не летишь?
— Ты что, оглохла? — бросил Катранов. — Меня отстранили от проекта.
— Почему отстранили?!
— Потому что — отстранили! Я тебе говорил, что это козни особистов! Не знаю, на чем я засветился, но похоже, что меня выпрут на пенсию! Почему, почему… Какая разница?! Главное, что моя карьера окончена, пойми это, дура!
Его заглушил поток брани. Не какой-нибудь гадящий в душу заурядный выплеск бытовых помоев, а — безжалостный, уничтожающий, стирающий в пыль, как профессиональный артиллерийский огонь по площадям. Он узнал о себе то, о чем не подозревал тридцать лет. Узнал, наконец, кто же такой есть на самом деле полковник Катранов.
Оказывается — это присосавшийся к жене-москвичке упырь, даже не упырь, а обычный клещ, паук, ничтожество, всю жизнь питающийся чужими соками. И вот настало время, когда он мог бы как-то возместить то, что высосал за годы совместной жизни, отблагодарить ее пусть не роскошной виллой на Лазурном Берегу, не генеральскими звездами, так хоть этими жалкими южнокитайскими каникулами… Но нет! У него опять не получается! Бла-бла-бла-бла…
Катранову даже нечего было возразить, он мог только купаться в этих мутных, склизких, отвратительных потоках, плыть по волнам рвущегося из метровой трубы дерьма, захлебываясь и задыхаясь от непередаваемой вони… Или встать и сделать то же, что он сделал с дверцей шкафа. Ну что? Да он просто убьет ее. Навес с левой, хруст позвонков, дергающиеся в конвульсиях ноги в красно-желтых носках… В той самой гостиной, где тридцать с лишним лет назад молокосос Катранов лишил девственности свою будущую жену, пока ее родители — будущие тесть с тещей, благодетели, — отдыхали в номенклатурном санатории. Вот бы ему, тому молокососу, дать тогда послушать, что творится в гостиной сейчас, дать бы посмотреть, в кого превратилась симпатичная стройная девчонка, которая комплексовала в тот июльский день из-за своей маленькой груди!.. Хо-хо. Бежал бы без оглядки, никакая эрекция бы его не удержала.
Катранов поднялся с дивана. Сейчас его тем более ничего не держит. Бежать. Свалить отсюда. Но в прихожей уже возится Ирка, обувается, нервно впихивает руки в рукава лисьей шубы.
— Куда собралась?
— Ты еще пожалеешь! — Глаза зло сверкнули.
Хищница! Матерая хищница!
— А-а. Давай-давай.
Хлопнула дверь, едва не защемив Борьке любопытную морду. Ясно. Сегодня до полночи будет плакаться родственникам, завтра начнутся звонки со всех сторон…
— Сука, а? — Он присел перед Борькой, потрепал за ухом. — Все они суки. Ну и ладно.
Он вернулся в кухню, выбросил в ведро Иркины резиновые перчатки. Выпил еще водки. Посмотрел на часы. Удивился: с момента его возвращения прошло всего пятнадцать минут. А столько всего успело измениться!
