Машина не могла тягаться массой даже с бронетранспортёром. Однако и этого веса хватало, чтобы раздавить орудие. Как когда-то под руководством Морошкина «Единорогъ» ломал лес, оставляя позади месиво исковерканной древесины, пеньки да ветки, так и сейчас он наползал на очередную пушку, «топтался» на ней, плющил ствол, разваливал лафет. И двигался дальше, к другому орудию.
Скрежет в результате поднялся нехилый. Ляхи услышали его даже сквозь сон.
Полуодетое воинство с криками кинулось к разрушаемой таким невоенным способом артиллерии – последней надёже ляхов. Но было поздно. Раздербанив последнюю пушку, Игорь повернул машину правым бортом к орущей и машущей руками, пищалями, саблями толпе. Под прикрытием защитного поля Денис дал очередь по ней из автомата через открытую дверцу, скосив сразу с десяток врагов. После этого Воднев медленно тронул машину в сторону Смоленска, чтобы прикрыть отходящих туда освобождённых заложников. На тот случай, если они ещё не успели укрыться за городской стеной.
Тем временем Денис докладывал Морошкину по рации:
– Товарищ майор, польской артиллерии больше нет!
– Хорошая новость! – ответил майор. – Так держать!
Морошкин, успокоившись насчёт раненого Свешникова, вместе с Водневым отбыл в Смоленск, завершать партизанские операции.
Смоленск, хотя ещё и не носил гордого звания «Город-герой», но по сути и по отношению к нему всей России уже был именно таким.
Поначалу Дёмин хотел оставить вместо себя майора, но, подумав, решил, что разумнее операции завершать тому, кто их начал.
Вот как только Алексей Михайлович окончательно встанет на ноги, они сразу же присоединятся к остальной команде.
Всё-таки, хотя они и проредили поголовье предателей, но родичей у тех ещё оставалось много, и лишний раз попадаться на глаза людям, способным сделать пакость, не хотелось.
С утра на подворье Шеина прибыл царский гонец. Дёмин опасался, что сейчас надёжа-государь опять прикажет явиться пред его светлые очи, – ан нет.
Гонец на сей раз оказался не один из «безликих», а тот самый Пётр, который «лоббировал» в Кремле интересы Шеина и, наоборот, передавал царскую волю на шеинское подворье в Москве. Короче, «депутат» от Смоленска в столице.
Наряженный в ярко-синий кафтан с золотой вышивкой и высокую шапку с красным верхом, он церемонно передал Дёмину две деревянные шкатулочки, присовокупив:
– Жалует государь наш Василий Иванович верных холопов своих, бояр сербских, вотчинами!
Дёмина изрядно покоробило слово «холоп» (так и не привык за два месяца пребывания здесь, что по отношению к царю все жители Московского царства считались холопами), но он сдержался и, вместо того, чтобы дать гонцу по шее (а рука зудела!), отвесил тому поясной поклон. В данном случае гонец представлял собой особу государя!
– Бояре сербские благодарят его царское величество за щедрый подарок и остаются его верными слугами! От имени и по поручению своих боевых товарищей даю государю торжественное обещание блюсти его интересы до последней капли крови!
После столь изысканных фраз подполковник ещё и дотронулся губами до обеих шкатулок, наказав себе, что обязательно прополощет рот чем-нибудь спиртосодержащим. Кто знает, насколько чистыми были руки у гонца, да и у самого царя-батюшки?
Когда слегка обалдевший гонец уехал, Дёмин мысленно прикинул вес шкатулок и усмехнулся. Читать тексты жалованных грамот он даже и не пытался. Наверняка написаны уставом (или полууставом?), с витиеватостью, столь любимой тутошними писцами.
Пущай профессиональный историк разбирает почерк приказных, благо, тот уже был в полном сознании и рвался вскочить с постели.
Морошкин сказал, что Михалычу вставать уже можно, но осторожно. Мол, хотя современная медицина практикует физические нагрузки едва ли не сразу после операции, но денька два лучше отлежаться.
– Нас с тобой государь вотчинами пожаловал, – сказал Дёмин, вытаскивая из-за пазухи обе шкатулки. – Вон как!
– Вотчинами? – заинтересовался Свешников, забирая шкатулки себе. Открыв первую, принялся читать: – «Мы, Василий Иоаннович, Божьей милостью великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Тверской, Псковский, Вятский, Югорский, Пермский, Булгарский и других земель, и государь всей России, жалуем сербскому войнику, боярину Олексию Дундичеву, сыну Дундича, в Вологодском уезде в вотчину, сельце Покровское с крестьянами, да деревню Погорелка, да Избище тож, да земли, что вокруг, двести четей, из них пашни паханые, худые, сто четей, да сто четей лес да пастбища».
– Ну ни хрена себе! – выдохнул Дёмин. – Я теперь, стало быть, землевладелец!
– Не просто землевладелец, а крепостник. Феодал то есть, – хохотнул Свешников.
– Слушай, а четь – это сколько? – заинтересовался Дёмин.
– Четь? – призадумался Свешников. – Сколько помню, в разное время она разная была. Вроде, в первой половине семнадцатого столетия составляла половину десятины.
– Объяснил, спасибо, – фыркнул Дёмин. – А в десятеричном исчислении?
